Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Выходит, за вчерашний день Таисия Павловна Жимина, одна из сестёр Пестова, разглядела Машу как следует, раз звонила с такой просьбой самому Филипенко.

Маша сложила свои отчёты в стопку и помогла мне закончить с описями за десять минут.

— Про документы Петра я помню. Спрошу у Захара, — сказала она, надевая плащ.

— Спасибо. Хорошо бы он это ускорил.

— Спрошу, — повторила она уже от двери.

К брошенной строчке в последнем отчёте я вернулся не скоро. Думал про списки.

Первым просилось положить их на стол перед советом: вот они, тройки Никодимова по годам, вот Соколов, вот Гуров, вот Решетников с Берёзовым. А к ним и всё, что набралось против Соколова за всё это время. Только если разложить это по порядку, выходило жидко.

Его группа оказалась в «Братске» раньше основной. Скажет, что ему кто-то рассказал, где я. Сведения не запретные, один инквизитор сказал другому, а подписку о неразглашении Пономаренко, собирая группу, наверняка ни с кого не брал.

А то, что Пономаренко вычислил по литерам, порталам и путевым, будто в те сутки, когда нас встретили у имения Пестовых, группа Соколова находилась в «Новоархангельске», — улика косвенная, и больше ничего. У старшего из вечерней смены на воротах память заглажена, у сапёра Федотова от той ночи остались одни «плащи», ни лиц, ни числа. На совете такое никто и рассматривать не станет.

Остаются списки, но и с ними всё не так однозначно. С одной стороны, Соколова и верхушку сектантов они связывают, а с другой менталист себя показал во всей красе в «Братске», когда ночью устроил резню. Да и как отставной инквизитор достал списки? Никодимовские тройки закрыты, списки учащихся тоже, и никакого распоряжения у Петра нет.

Я представил, как это будет выглядеть, и увидел вчерашний вечер в кабинете Филипенко, вот только неубедительно теперь звучал я.

— 'Откуда?

— Из списков.

— Бумаги?

— Пока нет.

— Свидетели?

— У них почищена память, но следы чистки точно есть'.

Вчера Иван Иванович меньше чем за минуту разгромил своими вопросами Соколова, и меня разнесёт точно так же.

Нет, так не пойдёт.

Соколов не рядовой, а главный менталист ордена, и бить по нему можно только тем, что уже не опровергнуть. Сначала разведать, понять, обзавестись доказательствами, а потом действовать.

И ещё одно. В ордене течёт, а всё, что сказано вслух при семерых судьях, к вечеру узнают семьдесят, и среди этих семидесяти наверняка окажется кто-нибудь из тех же списков. А там ещё вопрос, на чьей стороне тот окажется: сектантов или фанатиков-избавителей от скверны?

Решено: о списках на совете ни слова, впрочем, как и о выводе Пономаренко.

К обеду я наконец победил последний отчёт. Идти за ботинками одному не хотелось: собирались ведь вместе. А у Паши на складах техотдела лежит всё, что когда-то списали и не выкинули, и заскочить к нему я обещал ещё вчера. Заодно и нож покажу.

Сумку оставил под столом, а тетради не стал: стол в кабинете — не сейф. Да и с собой их носить безопаснее. Свернул и сунул в карман плаща, перекинул его через руку и пошёл вниз, к чёрному ходу. Вышел во внутренний двор и направился к приоткрытым воротам крайнего бокса, куда загоняли вчера буханки. Внутри горели лампы под жестяными колпаками, три машины так и стояли с шестами на крышах, в дальнем углу под брезентом угадывалось что-то низкое и длинное, на двух колёсах. Двое техников поставили большой ящик у колёс ближайшей машины и стали вытирать руки ветошью.

— Павел Дмитриевич, мы на обед сходим?

— Идите, я тут побуду, — ответил им Киселёв, не подняв головы от паяльной станции.

— Вам что-нибудь прихватить?

— Пирожков сытных с капустой и мясом. И поспешите: у нас с вами дел ещё невпроворот, надо оборудование к выезду на семнадцатый готовить.

Техники ушли, кивнув мне у ворот, и Паша наконец заметил меня. Очки у него сидели на лбу, халат на удивление казался целым.

— О, это ты! — сказал он вместо «здравствуй» и протянул ладонь. — Нож давай.

— Привет, Паш.

Я отстегнул ножны и отдал. Павлик откатился на стуле, вынул клинок, глянул на руны вдоль лезвия и поморщился.

— Заряд на донышке. Ну, это мы сейчас поправим.

Он обхватил рукоять, прислонил к накопителю маны, и руны налились ровным светом от пяты до острия. Потом перевернул нож и поднёс рукоять под лампу. Очки съехали со лба на нос.

— А рукоять-то ты чем так?

— Не поверишь. Арнитом.

— Арнитом, — повторил он. — Игорь, арнит — это ж добавка. Его в сталь при плавке добавляют, и тогда её потом ничем не возьмёшь, а сам по себе он как грифель, об колено ломается. Ободрать им рукоять ещё умудриться надо. Где ты его взял? Он же весь казённый, до последнего прута.

— Служба, Паш.

— Ишь, служба у него.

Он провёл ногтем по царапине, приложил палец и пустил в рукоять каплю силы. Повреждение затянулось, но след остался, как свежий шрам на коже.

— Странно. Арнит, что ли, не даёт… — Паша взял со стойки чертилку и стал ковырять полосу, и голос у него ушёл внутрь, как у всякого технаря с новой задачкой. — Как это ему удалось повредить рунный нож…

— Паш.

— А? — он моргнул. — Ладно, держи. Будет время — разберусь. Хотя кого я обманываю? — он хохотнул. — Откуда у меня время?

Я вернул нож на пояс.

— Паш, а у тебя на складе случаем нет каких-нибудь ботинок?

— А с твоими что? — он глянул вниз и присвистнул. — Это какой? Сорок восьмой? Сорок девятый?

— Сорок седьмой.

Паша подумал и потянулся к верхней полке над верстаком за коробкой. Халат под мышкой разошёлся прорехой в ладонь. Ну вот, теперь всё на своих местах.

Коробка оказалась не та, и Паша ушёл в глубину бокса, погремел там дверцами и вернулся с парой ботинок: чёрная кожа, высокое голенище, толстая подошва с глубоким протектором, а внутри мех.

— Повезло тебе, третий год тут стоят. Мне великоваты, а тебе, думаю, в самый раз.

— Зимние? На кой-мне тёплые? И что вообще зимние ботинки в колониях делают? Тут же кругом жара.

— Не везде, — Паша поставил их на ящик.