Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

— Давай. Надеюсь, номера ещё остались.

— У меня забронирован на месяц. Так что идём ко мне.

— Так мы теперь что, вместе?

— А ты как думаешь?

Я положил свободную руку ей на талию и притянул к себе.

Маша ткнула меня локтем в бок. Потом сунула руку в карман куртки и протянула мне второе яблоко, крупное, жёлтое, с красным боком.

— От Таисии Павловны. Она там всех сегодня закармливала.

Только тут я вспомнил, что с утра ел один раз, на ходу, в ангаре, тем, чем угостил Кулагин. Яблоко я доел ещё до первого перекрёстка.

Город уже зажёг фонари. Трамвай прошёл мимо нас почти пустой, с одним кондуктором на задней площадке, и звякнул на повороте. На огненном тут езды минут пять, а пешком, да ещё в чужих ботинках, выходило на полчаса. Правый на каждом шаге съезжал с пятки, и к набережной я стёр её так, что пришлось подлечиться на ходу. Много ли надо: пустить магию к пятке, стянуть кожу и дальше не думать. Щуп я при этом ни разу не бросал. На сегодня источнику хватило и ангара.

Маша посмотрела, как я иду, и хмыкнула.

— Завтра надо купить нормальные.

— Завтра некогда.

— Совет во сколько?

— После обеда, — я бросил взгляд на Машу, но она даже бровью не повела. Вот откуда она уже разнюхала про него?

— Так это несложно, — сказала девушка. — Волков, когда мимо меня шёл, своим так и сказал: «Теперь шеф без совета не обойдётся». Громко сказал, чтоб я слышала. Сколько будет судей?

— Семеро.

— И кто за тебя?

— Узнаю завтра, — я пожал плечами.

В вестибюле гостиницы нас встретил тот же портье, что и при моём отъезде.

Увидев меня, он отложил ручку и поднялся.

— С возвращением, сударь! Номер ваш в целости, всё как оставили. А загорели-то как, сразу видать, из дальних краёв-с.

— Звонили?

— Всё записано, как изволили велеть, — он развернул книгу ко мне и повёл пальцем по строке. — Звонок один. На второй день после вашего отъезда, в начале восьмого вечера. Спросили вас по фамилии. Я ответил, что вы в отъезде. Спросили, надолго ли. Я ответил, что не могу знать. Тогда поблагодарили и положили трубку. Себя не назвали, передать ничего не просили.

— Голос?

— Мужской. Вежливый-с.

— Письма, телеграммы?

— Не поступало.

Наживку, выходит, понюхали. Понюхали и отошли.

— Записывать и дальше прикажете?

— Записывайте.

На Машу портье посмотрел ровно полсекунды и снова опустил глаза в книгу. Ключ с тяжёлой деревянной грушей лёг на стойку. Четырнадцатый.

Номер был начисто прибран, покрывало натянуто без единой складки, на тумбочке стеклянная бутылка с водой. Сумку поставил на стул у кровати. Чехол я прислонил к стене в углу.

Маша расстегнула ремень с кобурой и положила её на тумбочку, с моей стороны.

Я тут же приблизился и нежно толкнул её на кровать.

— У тебя завтра совет. Не выспишься.

— Высплюсь на совете.

* * *

Разбудил меня трамвай за окном. Маша спала на боку, спиной ко мне, одеяло сползло у неё до лопатки. На тумбочке с моей стороны лежали две кобуры, моя и её.

Часы показывали двадцать минут девятого. Встал я тихо и натянул брюки.

Пока застёгивал ремень, понял, что пакет из Петербурга так и не пришёл. Пётр обещал выслать его на имя Пономаренко дня через три, а с тех пор минуло куда больше трёх дней. Приди пакет, Пономаренко носился бы с ним весь вчерашний день и раз пять нашёл бы повод о нём напомнить. А он молчал, значит, так ничего и не получил.

И вспомнилось, как тогда на моё «на Пономаренко», в трубке повисла пауза, а потом Пётр сказал: «Ну, гляди».

Я сел в кресло рядом с журнальным столиком, снял трубку и вполголоса заказал межмировой в Петербург.

— Ожидайте у аппарата, сударь.

В Петербурге сейчас половина пятого, но наставник в это время уже на ногах. До Фонтанки пять узлов связи, и на каждом при желании найдутся уши. Значит, говорить, как обычно, шифром.

Пока ждал, налил из бутылки полстакана воды и выпил. Девушка во сне подтянула одеяло к плечу и выставила из-под него ножку.

Телефон ожил минут через семь. Я снял трубку на первом звонке, чтобы не будить Машу. Щелчок, шорох и эхо, опаздывающее на полслова.

— Слушаю.

— Это я.

— Игорёк? Живой. Ты чего в такую рань? У меня тут ещё темень.

— Ты же всё равно не спишь.

— Не сплю, — проворчал Пётр. — Старость, она способствует… Ну, говори, раз уж позвонил. Ты где?

— В Новогородске.

— Ну и слава богу. А то я уж прикидывал, за каким морем тебя искать. Ел вчера?

— Ел. Яблоко.

— Тьфу ты. Яблоко он ел.

— Я насчёт посылки.

— Да получил я твой «Урал». Хотя это сложно назвать мотоциклом. Зачем ты его только прислал? От него же места живого не осталось. Да там, поди, доставка дороже машины обошлась.

— Я про другое. Про ту, что ты мне сам отправить должен был.

— Альбом-то? — в трубке зашуршала бумага. — Собрал я твой альбом. Все годы, по трое на снимке, как просил. И мимо конторы, чисто.

Альбом — это списки. По трое на снимке — тройки Никодимова, по одной с потока. Мимо конторы — мимо училищной канцелярии.

— И где он?

— У меня лежит. Придержал я его. Душа у меня к вашей почте не лежит. Да и получателем уж больно странного человека ты выбрал.

Вот тебе и «ну, гляди».

— Из-за чего?

— Из-за одного снимка.

Эхо дотянуло паузу до конца.

— Ты не думай, я не с кондачка, — продолжил Пётр. — Я сперва по твоему ухинскому знакомцу сверил. По тому, что тебе тетрадку на память оставил. Стоит где положено, при своих двоих.

Берёзов — куратор земляного сектора, он же фильтр. Что он попал в свою тройку, я знал из его же тетради. Раз он на месте, альбом верный.

— А на том снимке, Игорёк, тот, с кем я службу начинал.

С кем Пётр начинал службу, я знал давно.

Соколов.

Соколов стоял в тройке Никодимова?

Выходит, в пирамиде он тетрадь не листал. Он её узнал. «Знакомая школа», — сказал он