Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Сумка стояла на стуле, в двух шагах от меня. Три тетради, срезанные с плаща Соколова, лежали в ней третьи сутки.

— Игорёк? Слышишь меня?

— Слышу.

— Это ещё не всё, — сказал Пётр. — А знаешь, какие тут ещё интересные фамилии есть?

— Не томи, — сказал я.

— Приятель того, с кем я начинал, — Пётр переложил лист, и эхо донесло шорох с опозданием. — Помоложе годков на пятнадцать, так что на снимке и вид другой.

— Э-э…

— Тот, что лучше всего стреляет. И белке попадёт прямо в глаз.

Ну вот это уже понятнее. Белку в глаз у нас в ордене лучше всех бьёт Гуров, с этим никто спорить не станет. А вот какой он маг, я, выходит, не знаю вовсе. Когда красный балахон в «Братске» положил нас на плиту одним своим ментальным нажимом, Гуров был на бархане, пытаясь выловить хоть что-то в прицел винтовки, и звал по рации, но ответить мы тогда не могли.

Взял бы его тот нажим или нет? Для меня это осталось неизвестным. И в работе я его не видел ни разу. Когда вышел из пирамиды, снайпер уже сидел на камне, а Ванька потом рассказал, что Гуров освободил пятерых, минуты по три на каждого, и потом сел отдыхать. Может, и правда выдохся, а может, показал ровно столько, сколько хотел.

А на Стрелецкой он лежал у самого края крыши и держал под прицелом крыльцо, тогда снайпер мог понадобиться только против меня. И теперь неудивительно, что туда отправили именно Гурова. Соколов доверяет ему больше, чем остальным, да и теперь становилось понятно, что Гуров знает больше, чем кажется.

Выходит, и снайпер из никодимовских, только поток другой, а что он умеет на самом деле, непонятно.

Я переложил трубку в другую руку. За спиной Маша вздохнула во сне и затихла.

— Понял. А про того, с кем начинал, ты знал? — спросил я.

— Что учиться хотел, знал, — наставник откашлялся. — Мы уже проработали с ним с десяток лет, когда объявили, что в учебке появился новый учитель, по ментальной части. Сильный, говорили, сильнее не видали, к нему все рвались. Ну и многие из тех, кто служил, тоже к нему потянулись, так сказать, поднять уровень.

— А ты?

— А меня не звали. Учитель этот с курсантами, говорят, уж больно требовательный. Я, Игорёк, ни одного не знаю, кто бы у него до конца доучился. Всех гнал: кого за леность, кого за дурость, а кого под настроение. И на каждом занятии твердил, что с каждым годом ученики всё тупее.

— А тот, с кем ты начинал?

— Хе… — усмехнулся Пётр. — Я-то думал, он туда сунулся, да так и не взяли. Спросил его тогда, а он губы поджал: «Чему меня может научить этот скверный старик?» Я и поверил. А по бумагам выходит, больше месяца он к старику на занятия ходил. Взяли его, Игорёк, а потом выгнали. И мне ни слова.

Вот оно, значит, как. У Берёзова и у Решетникова с голоса записано одинаково, с двадцать первой по двадцать четвёртую, а дальше набело, с чужого оригинала. Выходит, дольше двадцать четвёртой у старика не задерживался никто, а остальное им потом дали переписать, кому сколько доверили: Берёзову до двадцать восьмой, Решетникову до двадцать девятой. Больше месяца у старика — это сколько лекций? Если по одной в неделю, как раз четыре, с двадцать первой по двадцать четвёртую. Значит, и Соколов дальше неё не прошёл, как и все.

— Там ещё есть? — спросил я.

— Есть. И кое-кого ты знаешь. Зачитать по порядку?

— Не по телефону.

— И то верно, — буркнул Пётр.

Я посмотрел на сумку на стуле. На обороте каждой из трёх обложек стояла одна и та же фамилия.

— Одну только проверь. У меня в мастерской на бочке с маслом лежит такая штукенция. Мелочь в ней промываю, болты да шайбы.

— Я тебе что, слесарь? — проворчал Пётр.

Ну давай же, догадайся: решето, Решетников.

В трубке помолчали, а потом зашуршала бумага. Листал наставник быстро, уже зная, что ищет, и я выдохнул. За окном прозвенел трамвай, теперь в другую сторону.

— Есть такой, — сказал Пётр. — Погоди-ка… Опа. Учился-то он в один год со стрелком.

В списках по трое на поток, а значит, Гуров и Решетников учились у Никодимова в одной тройке.

— А тебе он на что?

— Встречались недавно, но больше не встретимся.

Пётр хмыкнул.

— Альбом с фотографиями пришли мне. Отнеси в ту контору, которая «Урал» доставила. На моё имя, до востребования, в центральную колонию.

— Понял. Эти довезут, раз уж твой металлолом не потеряли. Когда надо?

— Вчера.

— Тьфу на тебя. Сегодня и отнесу, как только откроются.

— Береги себя.

— Сам береги. И поешь что-нибудь по-человечески, а не яблоки.

В трубке пошли гудки, и я опустил её на рычаг.

Маша уже не спала. Лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня.

— Ты что, через пестовскую контору что-то получать собрался?

— Пётр мне кое-какие бумаги достал. Надо будет Захара попросить, может, побыстрее выйдет.

— Так позвони ему.

— По телефону не хочу. Может, получится после службы заскочить к нему.

Маша спустила ноги с кровати, посмотрела на мои босые и на обувь у двери.

— Может, пойдём тебе ботинки купим? Смотреть больно, как ты в них ходишь.

— Давай сначала с бумагами разделаемся, ненавижу я их. А днём сходим, купим и отметим это дело в каком-нибудь заведении вкусным обедом. Думаю, должны успеть до заседания.

— Договорились.

Позавтракали внизу, в ресторане при гостинице, и пошли в управление.

За две недели бумаг набралось столько, что на третьем часу я был готов взвыть и убежать. Рапорты по «Братску», по «Новоархангельску» и по Балтийску, расход патронов и эликсиров, описи, акты. Маша писала быстро, а я сидел над каждым листом, как над минным полем, и решал, что писать, а что оставить между строк.

Ближе к полудню в кабинете зазвонил телефон.

— Черкасова, — сказала Маша в трубку. — Да… Слушаю… Поняла. Через час буду.

Она положила трубку.

— Надо закругляться, мне скоро уходить.

— Что случилось?

—