Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Теперь я знал, каково пришлось зверю.

Старик сидел на своём месте и дышал ровно. Чужой выдох держишь своим, это я выучил ночью на льду, а он держал мой выдох до девяти и даже не покраснел. В спальне за дверью Санька так и не проснулся.

— Кто ставил? — спросил старик.

— Софья Михайловна.

— Зачем?

— Чтобы я не сболтнул кое-чего.

— Чего?

Слова дошли до горла и там кончились. Не потому что я не хотел: за такой дверью им и положено кончаться.

Старик долго молчал и смотрел на собственную ладонь, потом медленно потёр пальцы друг о друга, как после горячей дужки котла.

Револьвер я забрал сразу, он лежал под рукой, и сунул в кобуру. Старик и не посмотрел. Потом я добрался до чаши и напился. Вода была холодная, с привкусом камня, и после третьего глотка грудь отпустило совсем. Старик молча налил мне ещё похлёбки. Я съел, и соль теперь чувствовалась сильнее.

— Этот замок я знаю, — сказал он наконец. — Сам описывал. В тридцать второй.

Тетради у меня кончались на двадцать девятой, у Решетникова дальше стоял голый номер: тридцать. До тридцать второй я не дотягивал даже номером.

— Открыть его можете?

— Описывал, — повторил старик. — А открыть не могу. Такие замки затем и описывают: чтобы знать, какие лучше не трогать.

— Что в этой тридцать второй?

— Как держать нажим сильнейшего. Сначала щит, потом то, что под щитом, а последняя страница — вот это. Её не шьют. Её ставят целиком, по месту, потому ни стежка тебе, ни шва. И держится она не на дыхании носителя.

— А на чём?

— В тридцать второй и написано.

— А вы меня научите?

Старик внимательно посмотрел на меня.

— Перед ней ещё две.

Вчера этот человек давал нам неделю на просушку и дорогу назад. «Ещё две» звучало иначе.

Спрашивать дальше смысла не имело: экзаменатор на экзамене не подсказывает.

Я сам тронул дверь изнутри, нарочно, впервые за долгое время. Гладкая, ровная, без единой зацепки, и тёплая, как печная стенка, когда печь топят из соседней комнаты.

Вот оно как. Софья Михайловна поставила мне эту дверь, когда я и фамилии Никодимова не слышал. Выходит, замок она взяла у него, как я взял двадцать девятую, только я через чужие тетради, а она, похоже, из первых рук. Вчера нож в рыбе, сегодня тридцать вторая. Одно к одному. Вслух я этого говорить не стал.

И ещё одно отметил для себя. Если дверь не открыл тот, кто её описывал, Соколову за неё хода точно нет. Это стоило запомнить.

За дверью у меня одна комната, и что в ней лежит, я знаю. Ради неё дверь и ставили: чтобы я не сболтнул.

Старик снова начал разглядывать ладонь. Потом поднял глаза.

— Стук слышал? — спросил он.

— Слышал.

— Опиши.

— Разный. То рядом, то глубже.

— Вот, — сказал он, как вчера про чернила. — Я этот замок на одну комнату описывал. На один секрет. А у тебя за ним целый коридор секретов.

Всерьёз за мою учёбу старик взялся уже на следующее утро. Санька к тому времени отлежался и к обеду совал свой любопытный нос вместе с градусником везде, где только можно. Мерил воду в ключах, желобах, ванной и в чаше, воздух в спальне и на ступенях снаружи и все наблюдения записывал в тетрадь. Так его в детстве приучил дед: не записал, что увидел, — считай, зря день прожил.

День проходил по распорядку. Утром я заводил часы и смотрел в окошке календаря, какое сегодня число. Потом завтрак, дежурили у плиты по очереди. Затем рыба.

— Она сама себя не поймает, — сказал старик в первое утро и сунул мне пешню. — Я раньше на одного ловил. А теперь три рта, и до ночи надо запастись.

До полярной ночи оставалось полтора месяца, и светлого времени с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Ловили втроём, пока светло. Лунки рубили под склоном, где тёплый сток из пещер уходил под лёд и рыба стояла кучно. Улов кидали на лёд, и через пару минут рыба деревенела.

Однажды Санька вытащил серую, с ладонь, с широкой башкой. Кинул к остальным, а через десять минут она всё ещё трепыхалась, не собираясь окоченевать.

— Антон Сергеевич, а эта почему не мёрзнет?

Старик назвался так Саньке на второй день, и с тех пор Жимин иначе к нему не обращался.

— Эту выкинь, отвратная, есть невозможно. Вот там, за мысом, — старик махнул рукой в сторону, — у камней, в прошлом году она мне снасти поломала. Крупная попалась, так я теперь там не ловлю. Ну её, — он плюнул.

Выкидывать Жимин не стал. С того дня он ни о чём другом не думал, кроме того, как поймать ещё несколько таких особей. Эту парень тем же вечером разобрал по косточке, кровь выпарил и смешал со своими реактивами из склянок.

— Игорь, в этой рыбе что-то есть, — он ходил взад-вперёд по большому залу весь вечер. — Вещество какое-то. Оно ей замёрзнуть не даёт. Если его выделить и собрать погуще… Это же готовый ингредиент для эликсира от обморожений. Чтобы в северных фортах пальцы не теряли. Прадед половину пестовских эликсиров на колониальных травах делал, а я новый на рыбьей основе выведу.

Но пока Саше не удавалось поймать новую, он продолжал лезть во всё остальное, словно ребёнок лет пяти. К грибам старик нас по-прежнему не допускал, так что Санька срезал их скальпелем, брал пинцетом, жевал сырыми и записывал, что язык немеет, как после неспелой хурмы.

— Грибы руками не трогать, — напомнил старик, заметив недостающий гриб на полке.

— Я не трогал руками. Я пинцетом.

Учитель пригрозил ему кулаком, но Саньке это было как слону дробина.

Учёбой со стариком мы занимались каждый день после обеда, у очага. Он читал мне лекции, не открывая тетради. Тридцатая лекция учила простой с виду вещи: как в чужой голове отличить хозяина от гостя, то есть что человек прожил сам, а что