Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

К ночи жар у Саньки всё-таки поднялся, невысокий. Я не стал применять эликсиры, лишь помог его организму справиться: раскрыл сосуды под кожей и пустил пот, чтобы тело сбросило жар. Источника на это ушло немного. К утру Санька остыл и спал до сих пор.

Когда я встал, старик уже варил уху. Хотя можно ли её так называть, если он добавлял туда грибы? Правильнее, пожалуй, обозвать похлёбкой. Я подошёл, и он молча налил мне миску. Я хлебнул.

— Несолёная.

— Соль у меня под замком, — старик два раза дотронулся указательным пальцем до своего виска. — Поставил с утра, маленький, вроде того, что на звере, только слабее. Снимешь — тогда и посолишь. Только не дыханием. Дыхание — для зверей и для тех, кто не дочитал двадцать девятую до конца.

— Я дочитал.

— Если бы дочитал, то вчера не задыхался бы у зверя.

Держать выдох человеку его лет я бы и так не взялся: сердце могло решить, что с него хватит.

Он сел напротив, взял мою руку и положил себе на висок. Вчера щуп проходил его насквозь, а сегодня старик пустил меня сам. Внутри тот же пустой коридор, ни дверей, ни стен, и только в самом конце одно место, туго зашитое.

Всё, что я трижды разбирал в поезде по бумаге, теперь лежало под пальцами. Три стежка, по той же схеме, что приказ на звере: главное, запрет, поправка и тот же ровный нахлёст без единого узла. Только тоньше: зверя шили надолго, а этот замок повесили лишь как упражнение на один раз. Снимать надлежит в порядке, обратном постановке, значит, первой идёт поправка. Лежала она сверху, конец её уходил под запрет, и я вёл по стежку, пока не нащупал, где нитка ныряет вниз, поддел её там и потянул.

Следом за поправкой пошёл и запрет, натянулся и прижал главное.

— Раз, — сказал старик. — Поперёк бельё с верёвки дёргают. Ты чего делаешь-то?

Я отпустил, и запрет тут же лёг на место. Тянуть надо вдоль нахлёста, а не поперёк. Вдоль поправка пошла легко, слишком легко, я заторопился, и на середине она лопнула.

— Два. Обрывок мне оставил. И что, мне теперь до вечера с ним ходить?

Я отыскал, где лопнуло, и стал выбирать обрывок по нитке. Он норовил прирасти обратно к запрету, и каждую нитку приходилось отводить в сторону и держать, пока не вытянешь следующую. Маны ушло больше, чем на всю поправку целиком. Запрет снимал медленно, как снимают растяжку: он держал остальное, и стоило дёрнуть — главное сжималось под ним пружиной. И это главное я поддел слишком глубоко и зацепил под ним что-то живое, личное. Старик дёрнул щекой.

— Три. Это уже моё, не трогай.

Главное, придавленное запретом, вышло целиком. А под ним лежало одно: где старик спрятал соль. На всё это из источника ушло всего несколько капель. Ночью на звере дыхание взяло у меня треть. По правилам выходило дешевле, только дольше и с ошибками.

Я снял ладонь с виска Никодимова, сходил в кладовую и принёс деревянную коробку со второй полки. Внутри серая крупная соль. Я посолил похлёбку, и мы начали есть.

— Неуч, — сказал он, когда в миске показалось дно. — Но не дурак.

Дед отставил свою тарелку в сторону.

— Теперь давай я, — старик тряхнул кистями, а потом вдруг остановился, — только револьвер убери подальше.

— Зачем?

— Затем, что два с алой насечкой ты вчера под боёк довернул. Мне на старости лет лишние дырки ни к чему.

Барабан я крутил один, в спальне. Значит, он всё же побывал вчера у меня в голове, но по самому верху. А ведь я ничего не почуял.

Доверять я ему не доверял. Но захоти он меня убить, сделал бы это ещё ночью, и никакой револьвер бы не помог. Решетников у пирамид уложил меня одним нажимом, а он у Никодимова конспекты писал. Соколов для него до сих пор Аркаша. Учиться у такого, не открывшись, не выйдет.

Я вынул револьвер из кобуры, положил на табуретку в двух шагах и вернулся на место.

Ещё до того, как старик дотронулся пальцами до моих висков, я поставил щит. По пятнадцатой лекции, по своим пяти страницам, больше по привычке: стоять перед чужим нажимом голым я не могу. Старик прошёл его, не заметив, как проходят сквозь занавеску.

«Пять страниц».

Сухо, без насмешки, так ставят отметку в журнал.

Щуп я пустил навстречу, по его же каналу, посмотреть, откуда он идёт. Щуп провалился в пустоту, как вчера на ступенях.

И тут я наконец почувствовал его. Даже не касание, а давление, ровное, со всех сторон, как в бочке, в которую качают воздух, а выпустить некуда. Верхний слой он прошёл, как хозяин через свой коридор, ни на чём не задерживаясь: вчерашний снег, Санькина дрожь от холода, коробка с солью. Сразу пошёл ниже, не оглядываясь, пока не упёрся.

Дверь без ручки, без петель, без щелей. Сам я её ни разу не открывал с тех пор, как она появилась. Держать не приходилось: держалась сама, и держалась не моей силой.

«Сиди смирно».

Сидел я и так: дёргаться под таким давлением бесполезно.

Старик взялся за неё как мастер, без спешки, а я всё это чуял изнутри, как из-за двери слышно, что снаружи взламывают замок. Сперва старик искал стежки, вёл по двери от края к краю, медленно, как я вёл по его поправке. Стежков не нашлось. Потом искал шов, место, где дверь сходится со стеной. Шва не нашлось, дверь и стена шли одним массивом. Тогда он стал её простукивать. Каждый стук я слышал изнутри, и уходил он всякий раз на разную глубину: то рядом, за доской, то далеко, гулко.

А потом он взялся за выдох.

Как я ночью. Дождался конца моего вдоха и не отпустил.

Грудь встала.

Вдох есть, выдоха нет. Рёбра распёрло, воздух стоял внутри камнем.

Три.

В висках застучало.

Пять.

Рука сама поползла к табуретке. Не дотянуться. Ноги не слушались.

Края зала поплыли и потемнели.

Семь.

Дверь стояла.

Девять.

Темно. Только стук в висках.

Дверь стояла. Этот замок держался не на дыхании.

Старик отпустил. Выдох вышел из