Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Старик разложил рыбу оттаивать на камне тёплого жёлоба, подбросил в очаг охапку стланика, заметил меня, указал на место около себя и застыл, положив руки на колени.

Ждал он, словно экзаменатор, пока студент начнёт отвечать.

— Ну. Кто таков и зачем пришёл?

Я ещё раз бросил щуп, в упор, и он опять прошёл насквозь. Человек сидел в двух шагах и грел ладони, а мой дар его не находил. Значит, и когда Никодимов ко мне зайдёт, не замечу. Что ж, будем говорить.

Я расстегнул сумку и выложил на плоский камень между нами четыре тетради и три листа, сложенные вчетверо.

— Я Воронов Игорь Юрьевич. А вот это всё, что у меня есть.

Брать тетради он не стал. Повернулся к жёлобу и поднял один из плоских камней, накрывавших его сверху, и оттуда сразу пошёл пар. Старик подтянул к себе ближайшую рыбу, достал нож с костяной ручкой и принялся чистить не глядя. Чешуя летела в канал, и вода уносила её прочь. Дочистил, вытер пальцы о штанину и только тогда взял верхнюю тетрадь, выгнутую дугой. У основания пальцев сидела жёсткая мозоль, какую набивает рукоять пешни: лунку в заливе рубил явно он.

— Решетников, — сказал старик, едва раскрыв. — Этот всё записывал. Даже то, что я говорил не для записи.

Из трёх он выбрал общий курс, открыл пятнадцатую лекцию и пересчитал страницы, перелистывая их большим пальцем. Потом нашёл пятнадцатую у Берёзова.

— Девять. Пять. А у тебя?

— Пять. Помнится.

— Помнится ему, — он положил обе тетради рядом. — Я сокращал.

— Зачем?

— Скрытый канал прячут не от того, кто нападает, а от того, к кому лезут. Ученики это поняли раньше меня.

Тетрадь Берёзова он открыл на двадцать шестой и наклонил к огню. Там, где карандашная пометка заходила на строку, графит блестел поверх чернил.

— Ты что про неё решил?

— Что с двадцать пятой он переписывал через годы после выпуска. Что где-то лежит оригинал, и с него дают переписывать.

— Карандаш поверх чернил. Стало быть, что раньше?

— Чернила.

— Вот. Переписывал он при мне, с моей тетради, ещё на курсе. А карандаш его, поздний: через десять лет наконец дочитался и понял, где у меня главное. Дату ты не к той строке пришил.

Видел ведь сам, ещё в поезде, а вывод сделал не тот.

— А оригинал, выходит, у вас?

Он кивнул на нишу в стене, где лежала стопка тетрадей.

— Здесь.

Берёзовскую при этом из рук не выпустил.

— Сам отдал? — старик прищурился.

— Нет.

Он закрыл тетрадь и долго разглаживал ладонью обложку, от корешка к краю, хотя она и так лежала ровно.

— Это откуда? — спросил дед, взяв листы в руки.

— Из архива. Мимо канцелярии.

— Мимо канцелярии и при мне ходить умели.

Разворачивать их старик стал не с начала, а с конца, по одному, и сразу читал как журнал на перекличке: палец шёл сверху вниз, по годам, по тройкам, и губы шевелились. Берёзова и Решетникова он прошёл, не задержавшись. На третьем листе палец встал. Фамилию я прочёл вверх ногами: Соколов.

— Аркаша, — сказал старик. — Талантливый. Только пришёл ко мне уже старым, а старые меняться не любят.

Он сложил листы вчетверо, как и было, и придвинул ко мне по камню.

Нож Никодимов вытер о штанину и взял следующую рыбину.

— Неделю даю, — сказал он. — Парню просохнуть. Рыбу берите с жердей, грибы не трогать, пить из чаши, а не из ванны. Потом уходите, откуда пришли.

— Учить не будете?

— Учить, — он почесал тыльной стороной руки подбородок. — Не буду.

Чешуя опять полетела в жёлоб. От жары меня клонило в сон, ночь у торосов сказывалась. Выпрашивать я не стал: просьбы такие люди пропускают мимо ушей, а доводы иногда слушают.

— Ваш курс есть у Соколова. Не весь, но есть. Есть он и у тех, против кого я работаю, и они дочитали дальше меня. Ваш Решетников у пирамид в «Братске» уложил меня одним нажимом, меня и всю группу.

— Девять страниц, — старик кивнул на выгнутую тетрадь. — Я же сказал, всё записывал.

— А у меня пять. И то только общий курс. Ну и вот эти, — я показал на тетради.

— Знаю я, у кого что есть, — он поддел ножом жабры и вынул их одним движением. — И где ученики теперь, тоже знаю. Кто в ордене, кто в осьминогах, кто во льду.

Дед замолчал, дочистил рыбину и взялся за следующую.

— Зверя вашего я прочёл. И мост на склоне.

— Прочёл, — согласился старик. — Как пьяный дверь открывает: плечом, и косяк вместе с ней.

— Мне знаний не хватает.

— Учил, хватит, — старик перевернул рыбину на другой бок. — Ученики с каждым годом всё тупее, а я всё старше. Не нравится мне такая арифметика.

Отказал. Но у меня остался ещё один довод. Я его берёг, потому что не знал, чего он здесь стоит, и тратить впустую не хотел.

— Сюда меня направила Софья Михайловна.

Нож встал в рыбе. Старик отпустил рукоять, нож так и остался торчать из распоротого брюха, а сам он повернулся к огню и посмотрел в него минуты две, не шевелясь. Стланик в очаге трещал и стрелял смолой, чешуя у старика на пальцах подсыхала, и он её не стряхивал. За дверью спальни заворочался Санька, пробормотал что-то про уклон и затих.

— А почему тогда к себе в ученики не взяла? — он покосился на меня.

Я пожал плечами.

— Что она сказала?

— «Мне кажется, учителя вы себе уже нашли».

Никодимов вытащил нож из рыбы, вытер о штанину и положил на камень рядом.

— Посмотрим, на что ты годишься, — сказал он. — Завтра. С утра.

Похоже, княжна у него училась. Иначе с чего бы так.

Старик поднялся и, не попрощавшись, ушёл в дальнюю пещеру, туда, где капало на грибы.

Я проверил Саньку по нитке канала: жар не пришёл, дышит ровно, только лоб