Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Дождался, пока впитается, и открыл канал на себя, как в первую неделю после каждой миски повара. Кровь шла чистая: ни дурмана, ни яда, ничего, что тело признало бы не своим. Храм не травил воду: травило хотение. Не снимешь нитку — и не остановишься: будешь пить и есть, пока не вывернет, потом опять есть и пить, пока не свалишься, а свалишься на ту кровать в соседнем закутке — и уже не встанешь.

Пил я по глотку, с передышками: после долгой жажды выпьешь залпом — и пустой желудок может вернуть всё обратно. Напившись, решил немного перекусить: лепёшки в первом закутке всё ещё парили. Я проделал всё то же самое, что и с водой: откинул ложное желание есть, потом аккуратно попробовал. Взял только одну и, разломив её на две части, съел половину. Вкус оказался поварской, до последней крупинки соли. Вторую половину я сунул в карман.

Теперь стало понятно, зачем археолог тащил с собой столько еды, да ещё двух водников в придачу. Переходы переходами, а водник выжмет воду хоть из воздуха, и пробовать её на языке не придётся. Мешки с едой дней на семь за спиной у каждого, а дверь, по словам старика, открывается на сутки. Археолог знал, что группа здесь надолго.

Ну хоть Санька от жажды не пропадёт: он и сам водник.

Схема сложилась на третьи сутки моего «быстро». Проход дальше нашёлся не внизу, где я его искал в первые дни, а на третьем ярусе, в тупике, куда я заходил раз двадцать. Заходил я туда всегда из одного коридора, по левую руку, а входить следовало справа, через переход с пятого яруса: тогда в полу тупика открывалась шахта, узкая, почти отвесная, со скобами в стене.

Скобы шли вниз долго, и по схеме в голове выходило, что я давно ниже восьмого яруса, хотя начинал на третьем.

Спуск закончился площадкой, на которую пришлось спрыгнуть, повиснув на последней скобе. С площадки уходили две широкие лестницы из тёмного камня с прожилками: одна вверх, другая вниз. «Аркаша твой дошёл до второго и сошёл». Получается, сходят вот так, по лестнице наверх. И вот тут первый шанс вернуться назад.

Я поднял голову туда, откуда только что спрыгнул: там уже тянулся сплошной потолок.

Сделал шаг, и тут же под грудиной потеплело. Источник начал наполняться, и не толчками, как от макров, а ровно, как это делала Анна.

Снимки лабиринта тлели во мне третьи сутки и съели больше половины источника, а теперь он поднимался к краю, вровень и потом выше. Шестой с января стоял полный, лить там некуда.

Но в него лилось.

Значит, это всё же не мой потолок.

Уйти из храма я мог хоть сейчас. Только шов тянул вниз, значит, Санька с остальными ниже. Я шагнул вниз.

Лестница шла долго и вывела в зал под самым потолком. Дальше она спускалась вдоль стены, узкая, без перил, и сверху я разглядел весь зал. Пол квадратный, стороной в километр, а то и больше. Стены поднимались не отвесно, а с небольшим наклоном внутрь, все четыре одинаково, как у армейской палатки-шатра, только макушку у этого шатра срезали ровно, и на её месте был плоский квадратный потолок, меньше пола. Светился тут только он, как пасмурное небо днём, и висел над всей площадью одной плитой, без единой колонны. Сколько весит такая плита, я и прикидывать не стал. Паша глянул бы на такой пролёт и сказал, что так не бывает.

А на полу рос лес. Пальмы, листья в человеческий рост, лианы свисали с деревьев до самой земли, и над всем этим стояла влажная дымка, дальняя стена в ней тонула. Пока я спускался, рубаха под курткой промокла насквозь: сыро и тепло как в теплице.

На нижней ступени я обернулся. За спиной оставалось ступеней десять, а выше шла голая стена. Ни лестницы, ни проёма под потолком, откуда я вышел. Обратно храм не пускал. Значит, следующий проход нужно будет искать где-то внизу.

Куртку снял и обвязал вокруг пояса, а Машин шарф сунул за пазуху. Щупом прошёлся по лесу на всю длину, куда доставал. Но ничего живого, кроме деревьев. Лес без единой мошки я видел впервые. Плодов на пальмах тоже не было, и я этому даже обрадовался: одной заботой меньше.

Шёл я вдоль стены, раздвигая листья, и это заняло больше часа. У противоположной стены лес кончался, а в полу открывалась лестница вниз, широкая. Из проёма тянуло морозом.

Я обернулся на последней ступени. Верхние уже пропали, и проём, откуда я спустился, тоже. Так оно дальше и шло: зал, лестница вниз, и лестница за спиной исчезает.

Второй зал оказался больше первого, ненамного, шагов на сто в каждую сторону, и стены в нём так же шли под уклоном. Лабиринт расширялся книзу, теперь и залы. Пирамида. В «Братске» пирамиды проходили снизу вверх: вошёл у земли, вышел на стол между тремя. А эта стояла подо льдом, и входом ей служила вершина.

В этом зале стоял холод: иней на стенах, лёд под ногами, а вдоль стены бежал чёрный ручей и не замерзал. Куртку я надел обратно, шарф намотал до глаз. Напился из ручья, впрок, сперва проверив воду языком, как в лабиринте: дальше её может и не быть.

Холод обходился недорого. Сжал сосуды в руках и ногах, загнал кровь к сердцу, и тело держит тепло почти само. Дорого стоили только кисти: в пальцы кровь приходится гнать силой, иначе через час их не согнёшь на рукояти, и на них уходила половина всего расхода. В итоге я достал жестянку и проглотил таблетку Жимина. Горечь, рыба, и минут через десять пальцы потеплели сами, а источник перестал на них тратиться. Платило за это нутро: тело больше не прятало кровь внутрь, и холод полез из живота.

Часа через три таблетка отпустила разом. К этому времени я как раз добрался до лестницы вниз: вдоль стены в этот раз не прошёл, мешали ледяные торосы, и я поплутал. Сосуды схватило, и меня минут десять колотило, как после проруби.

Дальше через один: холод, жар, холод, и каждый зал чуть больше прежнего, а условия всё жёстче и жёстче.

В третьем, жарком, из щелей тянуло, как из печного зева,