Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Я бросил взгляд на ближайшего мёртвого в стене. Парень в ватнике, показывающий рукой вниз. Витков через десять дневной свет практически не доходил, и я включил фонарь. Дальше шёл, ведя правой ладонью по льду стены. На самом дне тускло светился проём внутри камня.

Примерно на середине пути засветился лёд впереди.

Изнутри, будто со стороны моря провели прожектором. Через мгновение свечение осело, но не погасло совсем. Дойдя до того места, я невольно остановился: в стену вмёрз новый человек.

Повар.

Последние два месяца он нас кормил. Глаза открыты. За спиной рюкзак, а через плечо ремень автомата.

Утром он сидел за столом гладко выбритый, с порезом на подбородке. Сейчас пореза под щетиной не видно: щёки заросли, будто несколько дней не брался за бритву.

Я постоял секунду. Потом потянулся к Санькиному шву. Светит. Жив.

Через виток лёд засветился снова, и в нём появилось тело щуплого в очках. Одно из стёкол в оправе треснуло поперёк, а около жидкой козлиной бородёнки щетина отросла клочьями и длиннее, чем у повара.

Вошли восемь. Двое уже здесь. Надо спешить, а то следующим окажется Санька.

Я прибавил шаг. Щетина за несколько минут не отрастает. Повар ушёл в проём вместе со всеми, восемь фонарей я сам видел внизу, а в стене оказался уже мёртвым и заросшим. Выходит, храм отдаёт мертвецов колодцу. Значит, за дверью карман, только вывернутый наизнанку: в «Серове» снаружи пролетали сутки, пока внутри проходило шесть минут, а здесь наоборот.

Оставшиеся витки я бежал.

Проём светился ровно, без лампы и без огня, и я, не раздумывая, вбежал в него, сразу остановился и обернулся.

Входа позади уже не было, лишь гладкая стена: ни шва, ни щели.

Вокруг камень, и он светился: стены, пол, потолок. Свет шёл тусклый и ровный, отовсюду сразу, как в белую мглу на льду, когда не разберёшь, где кончается снег и начинается небо. Из-за этого я не отбрасывал теней, да и поворот замечаешь, только упёршись в него, а длину коридора на глаз не прикинешь: что десять шагов, что двадцать.

Коридор сворачивал, раздваивался, упирался в лестницы. Я положил правую ладонь на стену и пошёл, не отрывая её, как учат курсантов: держись одной стены и рано или поздно выйдешь. Через час стена довела меня до лестницы вверх, а лестница вывела в коридор, куда я полчаса назад спускался по другой. Правило одной стены здесь не работало. Стена вела исправно, только не к выходу, а на ярус ниже или выше, или к знакомому повороту, но уже с другой стороны.

Я снял с пояса рунный нож, чтобы сделать на углу зарубку. Сталь скользнула по камню, не оставив даже царапины. Может, ниток надёргать из Машиного шарфа и вязать на поворотах?

Ну уж нет.

Оставалась голова. Инквизиторская память снимает картинку целиком и держит её, пока под ней тлеет источник, поэтому снимаешь и гасишь, потом достаёшь и гасишь снова, и раз на тридцатый картинка ложится насовсем. С коридором то же, что с листом. Каждый отрезок я проходил по нескольку раз, туда и обратно, снимал, гасил и шёл к следующему, и так, отрезок за отрезком, в голове начала складываться схема.

Ярусов у этого подземелья набралось аж восемь. Верхний я обходил за четыреста шагов, второй за семьсот, пятый уже за две тысячи, а чтобы обойти восьмой, понадобилось больше четырёх тысяч. Каждый нижний ярус просторнее предыдущего. Все восемь за один обход набирали шестнадцать тысяч шагов, а проходить каждый отрезок приходилось не по одному разу.

Схема при этом не сходилась. Ярусы цеплялись друг за друга не только лестницами, но и переходами, так что один и тот же коридор, если пройти его туда и обратно, выводил в разные места. Тогда я поднялся на самый верх и начал заново: ярус за ярусом, переход за переходом, каждый в обе стороны.

Верхний ярус, коридор налево, переход, и ты на шестом. Назад тем же коридором, и ты не на верхнем, а на втором, у лестницы, где час назад не было никакой лестницы. Снял, погасил, прошёл ещё раз и снова снял.

Санькин шов светил сквозь камень где-то внизу, только толку от этого никакого. Нить шла в пол, где хода нет, а пойдёшь в обход — и светит уже из другого места. Сиди Жимин на месте, я засёк бы его с двух точек, как пеленгуют рацию, и шёл бы к пересечению. Только он не сидел. Стоило мне остановиться и выждать пару минут, как шов уползал в сторону и становился тоньше. Санька уходил, и уходил вниз.

Закутки попадались на каждом ярусе. В первом стоял стол, на столе чугунная сковорода, а в ней лепёшки, ещё парящие. Такие вчера жарил повар.

Есть захотелось так, что подогнулись колени. Только край у этого хотения шёл ровный, пришитый, как у заплатки, а не рваный, как у своего, выросшего из пустого с утра живота. Храм подкладывал желание, как подкладывает его менталист, а снимать такое учит тридцать третья. Я нашёл нитку и потянул. Хотение сошло, а голод остался, свой.

Дальше попадались кувшины с вином, бочки с пивом, вёдра с водой, а то и кровати. Стоило подойти, и в голове поднималось хотение под стать: выпить, напиться, лечь. Я снимал нитку, и закуток становился просто закутком: стол с едой, застеленная кровать.

Время шло, и поспать всё же пришлось: на полу, спиной к стене, с револьвером в руке. Кровать стояла в соседнем закутке за поворотом, но проверять, что храм делает с теми, кто на неё ляжет, я не стал.

На второй день язык прилип к нёбу. Маг жизни умеет придержать воду в теле и не выпускать с потом. При желании я даже мог вернуть часть воды из почек обратно в кровь. Вот только несмотря на все ухищрения, телу требовалась новая порция. К вечеру голова налилась тяжестью, сердце на ходу стучало чаще, чем надо, и я поймал себя на том, что третий раз за час прохожу мимо закутка с вёдрами.

На четвёртый раз я зашёл.

Кувшин с вином отодвинул. От вина пить хочется ещё сильнее, это знает всякий, кто хоть раз просыпался после застолья.

Снял нитку с желания воды, как и в