Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

* * *

Мужчина с футляром остановился у входа и поклонился Гин. Поставил футляр у стены, открыл его и остался рядом, ближе не подходя. Из футляра пахнуло старым деревом и чернилами.

Перед приёмом ей ввели два препарата. Первый — уколом под кожу на холке: жгло долго, дольше самого укола. Второй ввели через катетер в лапе, и его она не почувствовала совсем. Потом на язык высыпали порошок и не дали запить.

— Подождите, пусть растворится.

Порошок был горький и вязкий. Язык от него онемел до середины, и Гин перестала различать вкус даже у собственной слюны. На низкий столик перед ней поставили фарфоровую чашку. В чашке лежала жемчужина.

— Разгрызать не нужно, — сказала врач. — Держите во рту. Если станет больно, сразу скажите.

Гин посмотрела на мужчину у стены.

— А господин с футляром помогать приехал или смотреть?

— На случай, если мы с Сэки не справимся вдвоём, — сказала врач.

Мужчина снова склонил голову перед Гин, но с места не сошёл. Руки он держал свободно, у пояса.

Гин ещё раз понюхала чашку. От жемчужины и раньше почти не было запаха, а теперь не было совсем, и это мешало больше всего: столько всего в ней было, а нос ничего не говорил. Она подхватила жемчужину языком.

Холод обжёг нёбо. Гин хотела выплюнуть, но жемчужина уже прилипла, сделалась плоской и исчезла.

— Ну? — сказала она. Голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла. Врач придвинулась вместе со стулом.

Гин попыталась встать. Передние лапы ещё слушались, задние остались на месте. По спине снизу вверх пошло тепло, медленно и тяжело, словно её опускали в слишком горячую воду.

— Ложитесь, — сказала врач.

Гин легла сама. Положила голову на край полотенца, открыла пасть. Сэки подвинула ближе миску с водой. Пить не хотелось. Хотелось, чтобы всё вокруг перестало пахнуть сразу. Мыло. Резина. Старое дерево. Чужая кожа. Сосны за окном — будто ей сунули ветку прямо в нос.

Она закрыла глаза. Открыла она их уже в другом месте.

Потолок был ниже, и дырочки в нём шли не рядами, а вразброс. Окна не было вовсе. На морде лежало что-то мягкое и прохладное, и оттуда ровными толчками шёл воздух, не совпадая с её дыханием. Гин попробовала вдохнуть не в такт. Толчок пришёл всё равно. Где-то у изголовья щёлкал прибор. Человек рядом время от времени называл число и говорил «хорошо».

Маску сняли не сразу. Когда сняли, Гин попробовала поднять голову. Голова поднялась. Возле кровати сидела Сэки и что-то писала. Под лапой оказалась кнопка: её положили туда, пока Гин спала.

— Одна? — спросила Гин.

Сэки отложила ручку.

— Пока одна. Вторую дадут не сегодня.

— Я про тебя.

— Врач в соседней комнате. Позвать?

Гин прислушалась к себе. Тепло ещё было, но уже помещалось внутри.

— Сколько меня не было?

— Сутки, — сказала Сэки.

— Есть хочу, — сказала Гин, подумав.

— Принесу. Без риса.

* * *

Когда её вернули в прежнюю палату, Гин стало бросать то в жар, то в озноб. Сначала жар — такой, что одеяло делалось тяжёлым и Гин сталкивала его лапами на пол. Потом, через час или через три, озноб, и тогда одеяло приходилось просить обратно. Сэки укрывала её, подбирала одеяло с пола, укрывала снова и однажды принесла второе на смену.

Так прошло несколько дней. В жар она вытягивалась во всю длину, распустив хвосты, и тогда было слышно, как в стене идёт вода. В озноб её скручивало так туго, что нос упирался в собственный бок, и тогда она слышала только собственное дыхание.

Один раз она попросила открыть окно. Окно открыли на ладонь — больше оно не открывалось. Снаружи стояла та же жара, только с цикадами.

— Закрой, — сказала Гин через минуту.

Сэки закрыла и ничего не сказала.

На третий день после приёма полезла шерсть. Гин увидела это на одеяле: серые клочья, длинные, с подшёрстком. Она провела по боку языком, и клок остался на языке. На боках, ближе к задним лапам, кожа покрылась пятнами. Сэки собирала шерсть с одеяла и складывала в бумажный пакет.

— Выпавшую шерсть тоже на весы понесёте? — спросила Гин.

— Да.

Врач пришла, осмотрела бок, развела шерсть пальцами по краю проплешины и долго ничего не говорила.

— Так и полагается — клочьями? — спросила Гин.

— Не знаю.

— А кого спросить, чтобы не услышать ещё одно «не знаю»?

— Некого, — сказала врач. — У нас про это нигде не написано. Я веду наблюдения и записываю всё, что с вами происходит.

Она записала, что видела, и ушла.

Во двор Гин выходила, но недалеко. Раньше она обходила его по краю и по дороге заглядывала в кротовый ход; теперь доходила до второй сосны, садилась в тень и сидела, пока не выравнивалось дыхание. Обратно шла медленнее, чем туда.

Кротовый ход был на месте. Гин сунулась в него и упёрлась воротником