Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

Котори позвонил вечером. Телефон принесла Сэки, поставила на тумбу и включила громкую связь.

— Сенсей, это ты?

— Я. Ты ещё кого-то сенсеем зовёшь?

— Ты сейчас где?

— В комнате.

— Я тоже у себя в комнате.

На его стороне хлопнула дверь, и кто-то спросил, кому он звонит. «Сенсею», — ответил он всё так же близко к микрофону.

Гин хотела переставить лапы поближе к телефону, задела воротником тумбу и остановилась.

— Подвинь телефон, — сказала она.

Сэки подвинула телефон к краю.

— В храм-то выбирался? Или там без меня всё стоит как бросили?

— Да, с отцом. Вещь сидела на доске. А метлу, которую я тогда во дворе бросил, я убрал.

— А тофу? Надеюсь, его ты ждать меня не оставил?

— Тофу уже испортился, я его убрал.

— Я поэтому и спрашиваю.

Он рассказал, что брезент в одном месте снова провис и что Аки нашла у него в кармане игровой жетон и хотела забрать, но он не отдал. Потом спросил:

— Тебе что-нибудь привезти?

Гин посмотрела на окно. На стекле сидела маленькая ночная бабочка. Снаружи.

— Пока ничего.

Про воротник она не сказала. Он не спросил.

Когда разговор кончился, она ещё немного посидела перед замолчавшим телефоном. Потом нажала кнопку вызова и попросила убрать поднос: от рыбы остались одни кости.

* * *

Вторую жемчужину дали к концу второй недели.

До этого Гин спорила с врачом: просила дать жемчужину поскорее. Врач показывала ей листы с показаниями; листы были разные, хотя сама Гин чувствовала себя почти одинаково.

— Вот это должно перестать меняться, — сказала врач и провела ногтем по столбцу.

— А если этот столбец так и будет плясать, долго мне тут лежать?

— Будем выяснять.

Гин перевела взгляд с одного листа на другой.

— Вот здесь, между прочим, вчера цифра меньше была.

— Поэтому и ждём.

Спорить она перестала. Про приём в четыре утра больше не говорили.

— За второй тоже среди ночи поднимете? — спросила Гин.

— Нет. После обеда.

— А час Тигра кто отменил? — фыркнула Гин.

Врач перевернула лист.

— После обеда, — повторила она.

Вторую жемчужину принесли после обеда в той же фарфоровой чашке; мужчина с футляром опять стоял у стены. В этот раз Гин нюхать не стала — подхватила языком сразу и легла заранее. Тепло накатило то же, и она уже знала, что с ним делать: лежать и ждать, пока оно поместится внутри.

Поместилось оно к вечеру. Ночью вышло обратно.

Рвало её долго и почти впустую. Между приступами она лежала, положив морду на край кровати, и ждала следующего. Воды не давали: от одного вида миски всё начиналось заново. Вместо питья подключили капельницу; пакет с физраствором повесили на стойку.

Наутро Гин не могла выносить света. Сначала от лампы под потолком ломило за глазами, потом то же началось от дневного света. Гин легла мордой к стене; стена была светлая, и даже отражённый свет оказался слишком ярким.

Сэки завесила окно простынёй, сложенной вдвое. Через простыню всё равно светило, но терпимо.

Сосны за окном пропали.

На третий день после второй жемчужины левое ухо стало мокнуть. Сэки промокала его марлей, несколько раз в день; врач смотрела, разворачивала ухо к лампе, записывала.

— Это от чего? — спросила Гин.

— Не знаю.

Ухо мешало спать. Оно не болело — оно тянуло вниз, как будто к нему что-то подвесили, и Гин всё время проверяла, на месте ли оно.

— Не трогайте, — говорила Сэки.

— Я его поворачиваю. Оно всё-таки моё, мне им ещё слушать.

Во двор Гин больше не просилась. Гравий она слышала и отсюда: по нему кто-то ходил, каждый день примерно в одно время. В темноте она стала различать больше, чем при свете. Не глазами. Шаги в коридоре она теперь узнавала все: у врача — ровные, у Сэки — быстрые и с паузой у двери, у ночной сестры — с шорохом, потому что та ходила в другой обуви.

* * *

Следующую жемчужину не давали ещё полторы недели. Врач приходила каждое утро и говорила одно и то же: ждём ответа. На четвёртый день Гин перестала спрашивать, от кого.

Дни она различала по гравию. Утром по нему проходили один раз, коротко. В полдень не ходил никто. Ближе к вечеру проходили дважды, и второй раз медленнее, чем первый. В остальном дни были одинаковые.

Звонили при ней — видимо, потому, что перетаскивать её из палаты было хлопотнее, чем принести телефон.

— Сейчас передача, — сказал голос из громкой связи. — Перезвоните после.

Врач посмотрела на часы у двери. Передача шла час.

Перезвонили. Специалист прочитал вслух место из второй записи, потом соответствующее место из четвёртой; они не совпадали.

— Ещё раз, пожалуйста, — сказал голос. — Вторую. Только не до конца.

Специалист начал снова.

— Вот. Здесь остановитесь.

Врач наклонилась к листу. Специалист придержал нужную строчку пальцем.

— А теперь из четвёртой?

Он прочитал. На той стороне помолчали.

— Почему вы оба раза читаете так, будто речь об одном и том же?

— А речь не об одном и том же? — спросил специалист.

— Я этого не сказал. Я спросил, почему вы так читаете.

Специалист посмотрел на врача. Та придвинула телефон ближе.

— А по самому знаку что? Его вы как понимаете?

— Отдельно — одним образом. Здесь он не отдельно.

— Поэтому мы вам оба места и прочитали.

— Я слышал.

Врач подождала, но голос больше ничего не добавил.

— Нам по какому из них действовать?

— Я вам уже сказал, что я бы не пробовал ни так, ни так.

— Я помню. Я спрашиваю, что делать. Она уже приняла две жемчужины.

Телевизор на той стороне переключили. Теперь там говорили про погоду. Кто-то обещал, что к вечеру станет прохладнее.

— После второй всё записано?

— Да. Показания, время, жалобы. Что вам прочитать?

— Пока ничего. Не выбирайте только то, что подходит к записи.

Врач убрала руку с листа.

— А с ней нам сейчас что делать?

— Записывайте всё, — сказал голос. — Потом кто-нибудь прочитает.

Искали прецедент.