Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

— И вот по этой возможной подделке вы меня лечить собрались? — Гин прижала уши.

— К сожалению, других сведений о лисицах у нас нет.

Гин посмотрела на четвёртую стопку. Она была самой толстой. В середине лежала гравюра — тоже копия, с серым квадратом вместо неба. Лиса на гравюре сидела боком, подняв морду, а хвосты у неё расходились веером, как разложенная колода.

— С хвостами у них тоже не сошлось, — заметила Гин, долго рассматривая гравюру.

— Простите?

— Семь хвостов нарисовали, а подписали девять. Посчитайте сами.

Специалист надел очки, наклонился и посчитал сам, водя карандашом по воздуху.

— Вы правы, Гин-сама. Возможно, художник не уместил все хвосты. — Он сделал пометку на полях и аккуратно выровнял стопку. Врач посмотрела на пометку и ничего не сказала.

Дальше пошли листы, где часть текста была закрашена маркером. Гин поддела один лист когтем и подняла его к окну. Под маркером не просвечивало ничего: закрашивали с обеих сторон.

— А здесь что такого, что пришлось с двух сторон закрашивать?

— Простите, Гин-сама, этот фрагмент не относится к вашему курсу. Позвольте. — Специалист осторожно принял лист за свободный край и вложил его в середину стопки. К закрашенному больше не возвращались.

Лису распирало от вопросов, на которые никто не собирался отвечать.

— Вот здесь, — сказал специалист и придвинул ей другую страницу, — в исходном тексте стоят три разных слова. Переводчик перевёл все три одинаково.

— И что это за слова?

— Они обозначают три разные вещи.

— Что разные, я уже слышала. Означают они что?

— Боюсь, я не возьмусь предложить вам точный перевод. — Специалист снял очки.

Врач отложила ручку.

— А вот с этим что делать? — Она положила поверх всего ещё один лист, узкий, с одним знаком, обведённым от руки. — Здесь либо «трижды в день», либо «на третий день».

— Я склоняюсь к первому.

— Это же совсем разные сроки.

— Я склоняюсь, — повторил специалист. — Не утверждаю.

Врач посмотрела на часы и придвинула к себе телефон. Набирала она долго, сверяясь с бумажкой, потом нажала громкую связь и поставила аппарат на середину стола, между стопками.

Гудки шли медленно. На четвёртом сняли, и вместе с голосом в комнату вошёл телевизор. Там что-то выигрывали: сначала музыка, потом хлопали, потом женский голос очень радостно назвал число.

— Слушаю.

Врач представилась, назвала запись и лист.

— Читайте, — сказал голос.

Специалист стал описывать знак: сколько черт, в каком порядке, где обрыв. Телевизор на той стороне не выключили, и в паузах было слышно, как там продолжают радоваться.

— Так, — сказал голос, когда специалист кончил. — Понял.

Все трое подождали.

— Я бы на вашем месте не пробовал ни так, ни так.

— А как? — спросила врач.

— По одной. И смотрите, что будет.

— Это всё?

— Это всё, что я могу сказать по вашему описанию. Мне нужно самому увидеть этот знак на снимке.

Врач сказала «спасибо». На той стороне телевизор сделался громче, и связь оборвалась.

Специалист вынул из второй папки распечатку и положил её перед Гин. На распечатке был нарисован человек: сидел скрестив ноги, спина прямая, ладони на коленях, глаза закрыты.

— Если позволите, Гин-сама, здесь описано рекомендуемое положение тела.

Гин посмотрела на распечатку. Потом на свои лапы. Потом снова на распечатку.

— Разумеется, лишь по возможности, — добавил специалист и отодвинул лист, чтобы он не касался её лап.

Распечатку подшили в карту.

— И ещё, с вашего позволения. По записи внимание следует сосредоточить вот здесь. — Он взял карандаш и поставил крестик на схеме, вложенной в ту же карту, — на ладонь ниже пупка. Схема была человеческая: другой у них не нашлось.

Гин посмотрела на крестик.

— Вы мне на лисе покажите, где это. На человеке я и сама вижу.

— Я обязан оговориться, — сказал специалист.

Последним он достал тонкую пачку и объяснил, что в первой записи предписано особое дыхание — редкое, ровное, «как до рождения»; переводчик передал это двумя словами, и оба спорны.

— Мы это заменим, — сказала врач. — У нас есть аппарат.

Специалист кивнул и стал складывать бумаги обратно в две папки. Перед уходом он остановился в дверях, поклонился Гин и сказал, что верит в благоприятный исход.

— Я обязан оговориться, — сказала Гин.

Он посмотрел на неё, но ничего не ответил.

* * *

За ней пришли в три. Она не спала. В коридоре горела половина ламп, и от этого пол блестел не так, как днём, а полосами. Где-то далеко кипятили воду. Сэки была не в свою смену.

— У тебя же не сегодня смена, — сказала Гин.

— Я поменялась.

— Ради меня?

— Первый приём всё-таки. Хотела, чтобы рядом с вами был кто-то знакомый.

Приём был назначен на четыре, потому что так было написано в старой записи.

— А до утра это дело никак не терпит? — спросила Гин.

— Час Тигра, — сказала врач.

— И в какой из ваших бумаг ночь лучше дня?

— В первой записи.

Гин не стала спрашивать, в каком именно месте первой записи и читается ли там что-нибудь.

Специалист приехал в той же рубашке, что вчера, только теперь она была мятая на спине. Он поклонился Гин, прежде чем сесть у стены, положил папку на колени и раскрыл её на заложенном месте.

Люди в комнате зевали по очереди, стараясь не совпадать. Один зевнул вслух и сказал: «Прошу прощения». Их было больше, чем нужно. Гин пересчитала: шестеро, и ещё кто-то стоял в коридоре и время от времени заглядывал. Двоих она видела впервые. Один из них всё время держал руки в карманах халата и ни к чему не притронулся за всю ночь. Пахло от всех одинаково: спальным теплом, кофе и мылом из умывальника у лифта.

В четыре не начали. Ждали мужчину с плоским футляром: ночью на подъезде к госпиталю чинили дорогу, и его направили в объезд. Начали в двадцать минут пятого. За окном было темно и совершенно тихо: цикады молчали,