Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

— А эти таблетки от чего?

— Тоже подготовка. Сейчас ещё чистой воды дам, запьёте.

Гин посмотрела на пустую ложку. Саму жемчужину ещё не дали, а во рту уже было столько всего, что вкус воды она едва различала.

К обеду с подноса пропал рис.

— А рис где?

— Вам изменили питание. Теперь без зерна. — Сестра заглянула в лист у двери.

— До первой жемчужины?

— На весь курс. И лук исключили, даже из бульона.

— Я его и раньше не ела. Рис-то чем помешал?

— В листе не объясняют. Только написано, что убрать. — Сестра ещё раз посмотрела в лист.

Гин понюхала миску. Есть хотелось. Она поела то, что принесли.

После обеда Гин попробовала лечь под стул. Воротник не проходил между ножками. Зайти боком тоже не вышло. Гин толкнула стул плечом, тот проехал по полу со скрипом. Стало только хуже: теперь между спинкой и стеной оставался просвет. Она забралась на кровать и устроилась у стены, мордой к двери. Закрыла глаза, прислушалась и снова открыла.

— А где коробка с жемчужинами? — спросила она на обходе.

— В сейфе, — сказала врач.

— Их можно посмотреть?

— Вам принесут, — ответила та, помедлив. — Только в палате оставлять не будем.

Коробку принесли через полчаса. Открыли на тумбе; Гин встала на кровати, чтобы заглянуть внутрь. Все шесть лежали в своих выемках, светлым боком вверх.

— Они от того, что лежат, не портятся?

— Пока ничего не изменилось. Мы их каждый день проверяем.

— А сколько они могут так лежать?

— Надёжных данных нет. Поэтому и проверяем. — Врач посмотрела на коробку.

Гин пересчитала жемчужины ещё раз и легла. Сотрудник закрыл крышку, сверился с листом и унёс коробку.

Ближе к вечеру её вывели в закрытый двор. Там были три сосны, гравий и клочок травы вдоль ограды. Камешки звенели под лапами и ещё хранили дневной жар. Гин быстро пересекла двор и села в тень.

По ту сторону ограды кто-то шёл. Она повернула уши. Шаги затихли, затрещали цикады. Гин подняла заднюю лапу, чтобы почесать за ухом, и ударила по воротнику.

Когда она вернулась в палату, на смену уже пришла Сэки. Посмотрела на отодвинутый стул, подняла с пола одеяло.

— Перебрались на кровать?

— С этой штукой под стул не влезть.

Сэки расстелила одеяло на кровати у стены, переложила туда кнопку. Гин забралась на своё место.

— Снять нельзя?

— На ночь велели оставлять. Днём можно будет снимать, когда кто-нибудь рядом.

— Вы сейчас рядом.

Сэки посмотрела на неё и расстегнула воротник. Гин сразу вылизала плечо, потом грудь. Потёрлась щекой о край одеяла. Сэки ждала, держа снятый воротник на коленях.

— За ухом, — сказала Гин. — Слева.

Сестра почесала. Гин наклонила голову, подставляя нужное место.

— Ещё… Всё, хватит.

Когда воротник надели обратно, она не стала отодвигаться.

До вечернего взвешивания оставалось немного. Сэки села у стены с листами. Некоторое время переворачивала страницы, потом затихла. Голова её склонилась набок, но бумаги с колен не соскользнули. Гин слушала её ровное дыхание. Глаза закрылись сами.

Разбудили шаги в коридоре. Пришла врач. Гин спустилась с кровати и встала на весы, не дожидаясь, пока попросят.

— Завтра уже дадите?

— Ещё не готовы, — сказала врач, листая карту.

Гин выпрямила лапы и подняла оба хвоста, чтобы они не касались пола.

— Я готова.

Врач дописала строчку и подняла глаза.

— Не вы.

На пятый день приехал специалист. Гин узнала его. Она видела его один раз — под землёй, за столом, где он тогда сидел напротив Котори и говорил быстрее, чем успевал поправлять очки. С тех пор он не изменился: снял очки, надел и сразу же начал выравнивать стопки, придерживая соседние локтем. Бумаг он привёз две папки. На стол поместилась одна.

Гин посадили на стул у торца стола. Первый лист она перевернула носом, и он прилип к носу. Специалист протянул руку, но остановился, не коснувшись бумаги.

— Гин-сама, вам удобнее читать самой? — спросил специалист.

— Сама прочту. Вы только лист придержите, он к носу липнет, — проворчала Гин.

Он осторожно придержал свободный край и подождал, пока она справится с листом.

— Прежде чем мы начнём, я обязан оговориться, — сказал он.

Он оговорился ещё дважды в первые десять минут, и на третий раз Гин перестала слушать то, что шло после этих слов. Про себя она стала звать его Оговоркой.

Первый лист был серый. Не бумага серая — знаки. Половина страницы уходила в черноту, будто её залили с краю, и из черноты торчали обрубки черт.

— Это копия с плёнки, — сказал специалист. — Плёнку снимали давно и, по-видимому, при плохом свете.

— А подлинник где хранится?

— Подлинника у нас нет.

— У кого-нибудь он всё-таки есть?

— Этого я вам сказать не могу.

— Не можете или не знаете?

— Не знаю, Гин-сама, — сказал специалист, поправляя стопку.

На полях, поперёк текста, шли карандашные пометки. Гин разобрала «?», потом «неясно», потом, в самом низу, «возможно, описка». Карандашные пометки были серыми, как и всё остальное: их скопировали вместе со страницей.

— Эти сомнения на полях чьи?

— Переводчика.

— А самого переводчика спросить нельзя?

— Он у нас больше не работает.

Объяснять дальше специалист не стал, а врач, сидевшая сбоку, не спросила.

— С переводчиком понятно. А имя автора здесь найдётся? — Гин тронула носом верхний лист.

— Имя автора не указано. Подписи тоже нет.

— Хорошо. А о том, кому дали жемчужину, хоть что-нибудь известно?

Специалист развернул страницу к себе и повёл по ней пальцем.

— «Некто», — сказал он. — В трёх местах «некто», в одном — «он же».

— И чем для этого «некто» всё кончилось? Он хоть выжил?

— Запись обрывается.

Гин посмотрела на чёрное поле с обрубками черт.

— Записей четыре, — сказал специалист. — Первая — вот эта. Остальные три — пересказ.

— О лисах в какой записи говорится?

— В четвёртой.

— То есть о лисах тоже с чужих слов?

— Это пересказ с пересказа, — сказал