Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Ступеней через пять лестницу наверх перегораживала ледяная стенка во всю ширину. На развилке стоял лёгкий морозец, градус другой, ниже нуля, и лёд держался. Клали стенку пластами, как кладку, только пласты второпях легли криво, внахлёст. Так клал лёд водник чужой школы, когда ставил у подъёма хранилище под ящики. Так умел и Санька, но шов тянул вниз. Значит, наверх ушёл водник: закрыл за собой лестницу, как дверь, и ушёл, отбившись.

Пока я разглядывал стенку, источник пошёл вверх. Сильнее, чем на первой развилке, в две жилы сразу. От дна до края он поднялся за пару минут и, как в прошлый раз, пошёл дальше, за край. Шестой столько не вмещает. По объёму выходил уже полный седьмой, а уровень оставался шестым.

Вот, значит, откуда у Соколова такой запас. Седьмой уровень, а бьёт как восьмой. Два испытания храма, как и у меня.

Я постоял у нижней ступени, глядя на лёд. Старик отсюда отправился наверх, и Соколов тоже, а ведь обоим хватало и силы, и головы. Но я пошёл вниз.

Лестница вниз была короткой. Щупом я нашёл троих ещё на ступенях: у самого порога, и у одного светился шов. Поверх подкладки у Саньки так и лежал чужой слой, гладкий, как вощёная бумага, и заглянуть под него сходу, своим щупом, я не мог.

Внизу горел фонарь, вполнакала: батарею берегли. Проём впереди стоял тёмный, свет в него не заходил, а перед порогом ждали, и ждали давно. Рюкзаки, брошенные как попало, вспоротые сбоку, чтобы не возиться с завязками. Чёрный круг копоти на камне, где жгли сухой спирт. Пустые банки с вылизанными краями: я насчитал тридцать две. На троих, по две на брата в день, выходило дней пять, не меньше. Обёртки от галет кто-то складывал вчетверо и ровной стопкой: так складывают, когда рукам больше нечем заняться.

Семеро гостей приехали в «Мирный». Двое остались во льду колодца, один ушёл наверх. У порога сидели трое: археолог, младший, чей контур тлел за ужином, как фитиль задутой свечи, а между ними, на чьём-то рюкзаке, Санька. Значит, ещё двое либо ушли наверх с водником, либо погибли: на испытаниях или в той драке.

Санька посмотрел на меня, но не встал.

Археолог поднялся, отряхнул штаны и широко улыбнулся:

— Игорь Юрьевич, а я уж думал, вы на развилке наверх свернёте.

Отвечать я не стал, лишь шагнул на площадку, чтоб все трое были передо мной.

— Игорь Юрьевич, присаживайтесь, — археолог показал на рюкзак напротив себя. — Чаю не предложу, заварка кончилась ещё позавчера. Кипятка хотите?

Сел я не туда, куда указывал он, а на нижнюю ступень, в трёх шагах от Саньки.

Огляделся. Шагах в десяти за спиной археолога темнел проём: свет фонаря обрывался на кромке, не высвечивая ничего внутри. Перед ним на полу полукругом возвышался порог шириной в два метра, выложенный из более светлого камня. Вокруг на площадке копоть, банки, обёртки, а на пороге ни единой соринки.

Археолог развязал рюкзак и достал пачку галет.

— Угощайтесь, — он протянул мне одну.

— Спасибо, у меня своё.

Сектант пожал плечами, потом протянул одну Саньке, вторую младшему, а две оставил себе.

Я достал из кармана остаток лепёшки: за эти дни она превратилась в сухарь, и откусывать пришлось боковыми.

— Кипятка не надо, а от воды не откажусь.

— Александр, дай инквизитору воды, — при слове «инквизитор» сектант улыбнулся.

Санька отстегнул от пояса круглую флягу и протянул мне, не вставая. Наши пальцы встретились на холодном металле, и я пустил щуп по своему шву, до самой подкладки.

Чужой слой перекрыл мне дорогу. Он оказался гладким, как вощёная бумага на банке с вареньем, и щуп с него соскальзывал. Клали его по двадцать первой, от середины к краю, и по краю прихватили, иначе сползёт. Значит, и снимать надо с края. А что поставлено по двадцать первой, то снимается по двадцать девятой: стежок за стежком, последний первым.

Только слой этот клал археолог, и сам он сидит в трёх шагах от меня. Если надавлю, почует. Тут годилась тридцать четвёртая: заходить на Санькином выдохе, когда тот сам отпускает верхний слой, идти его течением. Тогда край шевелится от дыхания, а не от щупа.

Жимин дышал медленно, раз в семь-восемь секунд, так спокойно дышат только во сне. Стежков по краю я насчитал сорок три. По стежку на выдох это чуть больше шести минут разговора.

Я глотнул из фляги, дожёвывая сухую лепёшку, а первый стежок уже сошёл на Санькином выдохе, второй на следующем.

Достал из кобуры револьвер и откинул барабан, пустой, каким оставил его у чёрной воды. Два патрона с насечкой вставил первыми, следом четыре разрывных. Археолог внимательно наблюдал за мной, не донеся до рта вторую галету.

— Игорь Юрьевич, стрелять тут не в кого, — он покачал головой. — Тут все свои.

Я защёлкнул барабан и убрал револьвер в кобуру.

Третий и четвёртый стежки слетели следом.

А я сдвинул рукав, снял часы и завёл их. Второй раз за храм: первый пришёлся на лабиринт, на вторые сутки. Пружины у Пашиных часов хватает на трое суток, а когда ещё представится свободная минутка, я не знал. Заводное колёсико у них ближе к ремешку, второе я старался не задеть: хватило одного раза в поезде.

— Часы заводите? Это правильно, о времени в храмах забывать нельзя, — археолог стряхнул с колен крошки от галет. — А у вас какое сегодня число?

— Четвёртое.

Сектант поддёрнул рукав и глянул на свои.

— А у меня двенадцатое. Быстро вы, за четыре дня в одиночку справились. Я слыхал, тут и по паре месяцев ходили.

Восемь дней разницы, а входили мы с разницей в четверть часа. Сходится со щетиной у повара: полсуток на минуту. Выходит, на дорогу у них ушла неделя, а потом пять дней у открытого проёма, куда шагнуть можно было в любую минуту. Сидели и ждали. А ещё эта фраза: «А я уж думал, вы на развилке наверх свернёте».

— Вы всё это время ждали меня, — я посмотрел на сектанта. — Зачем?

— Да вы и сами знаете, зачем, — археолог поставил локти