О крови и проклятиях - Кортни Уимс

Но сейчас стена совершенно гладкая.

Кто-то касается моего затылка, и я резко пытаюсь обернуться, но волосы не дают.

— Перестань, Кэт! Так я тебе ещё больше волос выдеру! — отчитывает меня мальчишеский голос за спиной.

Голос, которого я не слышала годами.

Сердце сжимается, словно скомканный лист бумаги, и я с трудом заставляю себя вдохнуть.

Я сплю?

Снова пытаюсь повернуться и увидеть его лицо, но удаётся сместиться всего на пару сантиметров вправо. Волосы болезненно натягиваются у корней, не позволяя развернуться полностью.

— Да посиди ты спокойно! Я почти доплёл косу! — огрызается мальчик.

— Ты слишком сильно тянешь!

Голос мой, но… гораздо младше. Он разносится вокруг странным эхом, словно круги по далёкому озеру.

— Ничего не сильно! — возмущается мальчик.

— Сильно! Ай! Мама! — зовёт маленькая я.

Справа, из коридора, ведущего к маминой комнате, доносятся шаги. И следом — её звонкий голос, такой ясный, каким я не слышала его уже много лет:

— Вы двое, хватит препираться! Кэт, сиди спокойно и не мешай брату. Он просто пытается тебе помочь.

Я стискиваю зубы, стараясь не обращать внимания на боль, и пытаюсь повернуться к ней, но комната расплывается и закручивается.

Воспоминание словно тает, становится жидким, а затем застывает уже совсем другой сценой.

Маленькая дрожащая рука сжимает старое гусиное перо над мятым листом бумаги. Примерно четверть страницы заполнена двумя одинаковыми, совершенно неразборчивыми словами.

Дрожь отдаётся во всём моём теле.

Это моя рука.

Я снова маленькая.

— Ещё раз, — бодро говорит брат у меня за плечом.

Я опускаю перо и веду чернильным кончиком по листу, но на смятой бумаге он то и дело скачет в стороны.

— Не получается! — хнычу я.

— Потому что не надо было так быстро сдаваться! Если бы ты с первой попытки не скомкала бумагу от злости, она до сих пор была бы ровной. Хочешь научиться хорошо писать — надо тренироваться.

— Не хочу я тренироваться! У меня всё равно плохо получается!

— Дай сюда! — рявкает брат и обхватывает мою руку своей.

Его ладонь лишь немного больше моей, но он держит её уверенно и твёрдо, направляя перо по странице. Закончив подпись, отпускает меня, и я роняю перо на стол.

С его помощью два слова, которые я снова и снова пыталась написать, наконец становятся разборчивыми.

Katerina Blackwind.

— Видишь? — фыркает он. — Перестань так быстро сдаваться, и, может, у тебя хоть что-нибудь начнёт получаться.

Я по-детски скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку стула.

— Просто ты лучше меня.

— Нет. Я старше тебя. Я пишу на четыре года дольше, так что не сравнивай себя со мной.

Я заставляю себя повернуться к нему.

Борюсь с какой-то невидимой преградой, не позволяющей мне сдвинуться.

От отчаяния уже злость берёт — я просто хочу увидеть его проклятое лицо—

Воспоминание сдвигается и рассыпается, словно песок, подхваченный невидимым ветром.

Всё снова становится чёрным.

Но вокруг слышатся два прерывистых, испуганных дыхания, а мой пульс грохочет всё громче.

— Не смотри, Кэт, — напряжённо приказывает брат.

Холодные ладони прижаты к моему мокрому от пота лицу. Я открываю глаза, и сквозь щели между пальцами пробивается свет. Чья-то рука крепко сжимает моё плечо — одновременно успокаивая и пугая.

Ничего не могу с собой поделать.

Мне страшно до ужаса, но болезненное любопытство всё равно сильнее.

Я чуть раздвигаю пальцы и подглядываю.

— Я сказал, не смотри! — рычит брат.

Я вздрагиваю. Ужас холодом ползёт по позвоночнику.

— Что происходит? — всхлипываю я.

— Ничего! Всё будет хорошо, не бойся. Просто закрой глаза и оставайся здесь. Ладно? Ты меня поняла? Просто не открывай глаза—

Пронзительный крик разбивает тревожную тишину, и я начинаю плакать.

Ладонь тут же зажимает мне рот.

— Тише, а то она тебя услышит! — шепчет брат у самого уха.

Снова раздаётся крик.

Я прячу лицо в ладонях, сворачиваюсь в комок и зажмуриваюсь так сильно, что за веками вспыхивает боль.

— Оставайся здесь, — шепчет брат.

Тёплая рука исчезает с моего рта, а следом удаляются быстрые шаги.

Мне до ужаса страшно остаться одной. Я отрываю лицо от ладоней и ищу его взглядом.

Спальню заливает тусклый, дрожащий свет свечей. Я сижу на полу, забившись как можно глубже в угол между кроватью и комодом.

Успеваю увидеть спину брата и его песочно-светлые волосы, когда он выскальзывает из моей комнаты в коридор.

Я смотрю, как за ним закрывается дверь.

Та самая, за которой я в последний раз видела маму, когда наш дом горел.

— Подожди, — шепчу я. — Пожалуйста, не оставляй меня!

Я ползу вперёд через комнату к двери. Приоткрываю её на несколько сантиметров и выглядываю в коридор — туда, к маминой комнате напротив.

Мама сидит на полу, прислонившись к кровати. Руки скрещены на груди, пальцы впиваются в плечи, а затем ногти сдирают кожу вниз по голым рукам, оставляя ярко-красные полосы.

Глаза широко распахнуты — в них та самая дикая, растрёпанная безуминка, которую со временем я научилась узнавать.

Но сейчас, глядя глазами ребёнка, я не понимаю, что это.

Я вижу маму.

Но не узнаю её.

От этого меня охватывает такой тяжёлый ужас, что лёгкие едва способны набрать воздух. Ледяной страх стекает по спине, словно талая вода.

Брат приседает в нескольких шагах от неё и катит что-то в её сторону. Предмет звякает, подпрыгивая по полу.

Мама хватает его, лихорадочно возится с ним, затем прижимает к губам и глотает.

Брат осторожно подаётся к ней.

— Мама…? Ты… ты… с тобой всё хорошо?

Она резко вскидывает на него взгляд. Лицо искажается, глаза кажутся почти выпученными.

— Я говорила тебе… Я говорила!

Брат падает назад с пяток, успевает опереться ладонями о пол и отползает.

И тогда я вижу лужи крови вокруг мамы.

О боги.

Теперь, когда я понимаю, что это, — кровь повсюду.

Багряные пятна покрывают её бледное горло и светлые волосы, расползаются по ночной рубашке тревожными всплесками цвета.

Красные полосы на руках — вовсе не царапины.

Это кровь.

Её тело дёргается и неестественно выворачивается, пока она подтягивается ближе к брату. Голова подрагивает, глаза закатываются.

Он выставляет руку, и в голосе звенит паника:

— Мы достанем ещё, хорошо? Нам просто нужно—

Уиллард, хочу прошептать я, но имя не срывается с губ.

Ей нужно лекарство.

Срочно.

По краям зрения начинает растекаться чернота, грозя поглотить и утопить воспоминание.

Все звуки меркнут, превращаясь в болезненную тишину.

Нет, стой!

Нет!

Я впиваюсь пальцами в пол, отчаянно пытаясь не покидать их, и ногти трескаются от усилия.

Но деревянные доски под ладонями идут волнами, словно жидкость, и сколько