Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

высились столп и размахивающие руки, теперь стоял треножник футов тридцати высотой; его ноги были составлены из чередующихся шаров и кубов, а на вершине вращалось широкое кольцо сверкающих сфер. Из середины этого кольца вытягивалось щупальце – волнообразно изгибающееся, словно стальная змея, длиной никак не меньше восьмидесяти ярдов.

На его конце кубы, шары и пирамиды слились в огромный трезубец. Тремя длинными зубьями этого трезубца существо наносило удары – стремительно, со жуткой точностью – и с каким-то ликованием: пронзало бегущих, поддевало их, точно вилами, и подбрасывало высоко в воздух.

Именно эта последняя подробность – эта страшная игривость разящего создания – и переполнила чашу моего ужаса. Язык прилип к пересохшему нёбу; сердце словно превратилось в воду. Сознание судорожно отступило в самые дальние свои пределы, а глаза, тщетно пытавшиеся закрыться, оставались широко раскрытыми, прикованные к этому кошмару какой-то чудовищной силой.

Люди всё бежали, но оно неизменно оказывалось быстрее, приплясывая на своих трех ногах прямо у них за спиной!

С дальней половины стального змеевидного щупальца непрерывно срывались капли кровавого дождя.

Я услышал тихий вздох Рут, с усилием отвёл взгляд от долины и обернулся. Она потеряла сознание и лежала без чувств на руках Дрейка.

Рядом с ними стояла закутанная в янтарные покровы женщина и спокойно, безмятежно взирала на эту бойню, излучая ауру неземного спокойствия. Как мне показалось, она смотрела на происходящее взглядом отрешенным, холодным, равнодушным – точно безмятежные звезды, взирающие с небес на ураганы и землетрясения нашего мира.

Слева от нас послышался топот множества ног и вопль Чиу-Мин. Обезумели ли они от страха, были ли подгоняемы отчаянием или вознамерились убить нас, прежде чем погибнут сами? Не знаю. Но те немногие воины, что ещё оставались в живых из отряда, вышедшего из туннеля, ринулись в атаку.

Воины сплотились, выставив перед собой щиты. Луков у этих людей не было. Они безмолвно надвигались на нас, поблескивая мечами и пиками.

Смертоносная махина тоже заметила их – в тот миг я наконец окончательно понял, что эти мерцавшие в глубине точки были глазами; ничем иным они быть не могли. Почти со скоростью света треножник рванулся в нашу сторону: гигантское металлическое щупальце вытянулось, точно стремительно метнувшаяся змея, летя наперерез, чтобы оказаться между своей странной повелительницей и теми, кто угрожал нам. Я услышал вопль Чиу-Мина; видел, как он вскинул руки, закрыл глаза – и побежал прямо на пики!

– Чиу-Мин! – выдавил я крик из пересохшего горла. – Чиу‑Мин! Сюда!

Я бросился к нему. Не успел я пробежать и пяти шагов, как мимо вихрем пронёсся Вентнор, стреляя на бегу из револьвера. Я увидел, как кто-то метнул копье. Оно ударило китайца прямо в грудь. Он пошатнулся и упал на колени.

В тот же миг гигантский цеп обрушился на воинов. Он прошёлся по ним, точно коса по спелой ржи! Отбросил их, искалеченных и растерзанных, далеко к склонам долины, оставив лишь изувеченные останки, утратившие всякий человеческий облик.

Вентнор склонился над Чиу-Мином; я упал на колени рядом. На губах китайца выступила алая пена.

– Я подумал… что Шин-Дже пришёл убить нас, – прошептал он. – Страх ослепил меня… Теперь я расплачиваюсь… за совершённое зло… или за несовершённое добро…

Голова его бессильно склонилась, тело вздрогнуло и замерло.

Мы поднялись и ошеломленно огляделись. У расщелины стояла женщина; ее взгляд был устремлен на Дрейка, который обнимал Рут, спрятавшую лицо у него на груди.

Долина опустела. Лишь бесформенные груды тел темнели там и здесь.

Высоко по горной тропе медленно ползло два десятка крошечных фигурок – всё, что осталось от тех, кто совсем недавно бурным потоком хлынул со склона, чтобы пленить или убить нас. А в темнеющих небесах уже собирались ягнятники-бородачи – крылатые падальщики Гималаев.

Женщина подняла руку и снова поманила нас. Мы медленно подошли и остановились перед ней. Её огромные ясные глаза внимательно изучали нас – но, пожалуй, наши взгляды были не менее пристальными.

Мы смотрели на воплощение красоты, подобного которому, как мне кажется, не видел никто со времен, когда Елена Троянская была еще юной девой. Сначала я мог различить только её прекрасные, чистые, сияющие глаза, ясные, словно умытые апрельским дождем небеса, и кристально прозрачные, как тайный источник, посвященный Диане с полумесяцем в венце. Их широкие серые радужки были испещрены крапинками золотистого янтаря и сапфира – вкраплениями, что сияли в прозрачной глубине, точно россыпи крошечных золотых и лазурных звезд.

Затем с трепетным изумлением я увидел, что эти крошечные созвездия таились не только в радужках; они находились даже внутри самих зрачков – глубоко-глубоко, словно далекие звезды в бездне бархатного полуночного неба.

Я задавался вопросом, откуда же взялись те холодные огни, что вспыхивали в них, – куда более грозные в своем ледяном спокойствии, чем жаркое пламя гнева? Нет, эти глаза не таили угрозы. Спокойные и безмятежные; лишь едва заметная искра любопытства мерцала в них, да призрак доброжелательной улыбки.

Над ними были ровные, изящно прорисованные бронзовые брови. Губы – кораллово-алые – словно спали. Они были прекрасны той красотой, какую величайший живописец мог бы увидеть лишь в своём сне о самой сути женской нежности и перенести на полотно. И всё же эти губы оставались спящими, не ведая желания пробудиться.

Гордый прямой нос, широкий лоб, а над ним – пышные вьющиеся пряди: рыжевато-золотистые, точно сияющий топаз, подёрнутый полупрозрачной металлической дымкой! Они были подобны шёлковым нитям червонной меди – лёгкие, точно обрывки облаков, которые Соул’тзе, богиня сна, раскидывает в предрассветных росах, дабы уловить блуждающие грёзы влюблённых.

От этого чудесного лица плавно уходил вниз точеный изгиб шеи, переходя в изысканные линии плеч и груди, полускрытые под струящимися покровами.

Но в этом лице, в этих глазах, в алых губах, в белизне её груди было нечто… неземное. Нечто, пришедшее прямо из безмолвных тайн звёздных пространств, из упорядоченной, безмятежной, беспредельной пустоты. Бесстрастный дух, стоящий на страже человеческой страсти, таящейся в алом рте, в каждой спокойной, словно высеченной резцом линии её тела, – охраняющий её от пробуждения. Так сумеречный покой нисходит на горное озеро, убаюкивая взволнованную солнцем воду. Иштар, безмятежно спящая в Нирване!

Нечто чуждое известному нам миру – и все же связанное с ним, как космические ветры связаны с летним бризом, океан – с волной, а молния – со светлячком.

– Гудвин, – прошептал мне на ухо Вентнор, – она… не человек.