Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

Пока мы шли, мое внимание привлекла странная походка Гудвина. Это не было хромотой – скорее казалось, будто он продвигается с огромным трудом, преодолевая невидимое сопротивление. Он двигался как-то… скованно. «Должно быть, травма, полученная одновременно с повреждением руки», – подумал я, отгоняя как чистую фантазию тревожную мысль, будто он пробирается сквозь невидимую, замедляющую движения субстанцию.

Комната, куда мы вошли, встретила нас домашним уютом; огромное окно, выходящее на запад, закрывали зеленые решетчатые жалюзи, погружая всё в приятную прохладную полутень. На широком столе стоял прочный металлический ящичек. Гудвин коснулся пружины – крышка откинулась, и он извлек оттуда толстую пачку рукописей. Поспешно захлопнув его, доктор опустился в глубокое кресло. Я предложил ему сигарету, прикурил для него и сел рядом.

– Интересно, понимаете ли вы, – задумчиво произнес он наконец, – насколько сильно изменился образ мыслей Исполнительного совета, если судить по прочитанному вами посланию? Да, я действительно говорил о «научном малодушии» – но сказал это в порыве горького самобичевания. Ведь тот склад ума, что я имел в виду, вовсе не является трусостью в привычном понимании этого слова.

– Кто мы, в сущности, даже самые мудрые из нас, как не дети, блуждающие впотьмах в поисках едва различимого света? Если каждый шаг вперед мы делаем с величайшей осторожностью, выверяя его направление проверенными методами – теми самыми, что обеспечили наше неспешное продвижение, – разве это трусость? Скорее, это страх сойти со слабо различимой тропы и увести тех, кто идет вслед за нами, в еще более глубокую тьму.

– Вот почему, когда время от времени сквозь мрак пробивается неведомый отблеск или мимолетное сияние, мы закрываем от них свой разум. Мы боимся, что нас увлечет ложный огонек иллюзии или призрачный свет воображения, и предпочитаем смиренно брести по безопасному пути.

– Согласен, Меррит: поступая так, мы снижаем риск оступиться, но и не делаем рывка вперед. И все же в Книге, почитаемой многими за божественное откровение и содержащей при этом величайшую житейскую мудрость, сказано: «Не проворным достается успешный бег».[4]

Он поднялся с кресла и принялся мерить шагами комнату.

– Вы когда-нибудь слышали о Дике Дрейке – Ричарде Кине Дрейке?..

– Да! – с готовностью подтвердил я. – Я знавал его. Его отец – Элвин Дрейк, великий химик. А Дик посвятил себя электричеству и радиологии. Вы ведь о нем?

– О нём, – кивнул он.

– Я всегда поражался, как человек с его телосложением, с бурлящей в нем жаждой жизни и приключений ухитрялся удерживать себя в стенах лаборатории, – заметил я. – Ему бы покорять первобытные дебри, открывать неизведанные края… Я легко могу представить его ведущим корабль на абордаж пиратской армады, но никак не загоняющим лучи в стеклянную трубку.

– Совершенно верно. – его глаза блеснули. – Но знаете ли вы, что с ним стало?

– Знаю, что после нашего вступления в войну он пошел в инженерные войска. Его отец скончался в первый же год, оставив Дику изрядное состояние. Имя Дрейка пару раз упоминалось в донесениях – он словно всегда оказывался в самой гуще событий. А после заключения мира я потерял его из виду. Вы знаете, где он сейчас?

– Нет, – медленно ответил Гудвин. – Нет. Но я знаю, где он был. Он стоял рядом со мной в Трансгималаях, когда… когда произошло то, о чём я должен вам рассказать. И там он помог выиграть для мира битву более важную, чем все те, в которых ему довелось участвовать в Европе.

Лицо его снова напряглось, взгляд ушёл внутрь себя, наполнившись необъяснимым ужасом. Он вновь принялся расхаживать по комнате.

И тут с внезапным потрясением я осознал, насколько странными были эти его перемещения. Окна, как я уже говорил, выходили на запад; мебель была расставлена так, что от них к двери в восточной стене вел прямой и свободный проход. Однако путь Гудвина не был прямым. Каждую остановку и разворот у окна или у двери он совершал осмотрительно, осторожно, словно удерживая равновесие, дабы противостоять силе, стремившейся опрокинуть его. Его ходьба туда‑сюда напоминала движения человека, идущего по колено в воде на мелководье и старающегося справиться с сильным течением, стремящимся утянуть его прочь.

Траектория его пути представляла собой дугу, отклонявшуюся к северо‑западу. Наблюдая за ним, я заметил, что дважды он направлял шаги на север, будто пытаясь ослабить какое‑то постоянное напряжение; в эти моменты он двигался торопливее, но куда свободнее – словно того самого человека на мелководье внезапно подхватывало течение.

Легкий трепет изумления, смешанный со смутным предчувствием тревоги, охватил меня. Доктор оперся о северный край каминной полки, чтобы удержать равновесие, с явным усилием повернулся и тщетно попытался сделать шаг в мою сторону.

– Скажите, а вам когда-нибудь доводилось слышать о некоем Мартине Вентноре или, быть может, встречаться с ним?

– О Вентноре! – воскликнул я. – О Вентноре-этнологе?

Он кивнул.

– Я встречался с ним два года назад, сразу после его возвращения из Малайзии, – сказал я. – Он показывал мне свои трофеи. Как я понял, он столь же азартно охотился за крупной дичью, сколь и за научными фактами. Он произвел на меня впечатление человека высшей пробы, наделенного редким мужеством – готового, если потребуется, пройти сквозь огонь и воду.

– Этого у него было в избытке, – одобрительно кивнул Гудвин, и его ореховые глаза подернулись дымкой воспоминаний.

– И у его сестры тоже, – с живостью добавил я, вспоминая очаровательный образ прекрасной сестры Вентнора. – Великолепный дуэт! Вот только мне всегда казалось кощунством таскать такую хрупкую красавицу по всем богом забытым уголкам земли, куда Вентнора приводила его страсть к исследованиям.

– Она сама ни за что не согласилась бы на иное, – отозвался он. – Вы ведь знаете их историю? Мать и отец скончались вскоре после рождения Рут – она была поздним ребенком. И Вентнор – ему тогда едва исполнилось двадцать, и он только-только окончил колледж – полностью взял заботу о ней на себя. В десять лет она уже сопровождала его в Китае, в двенадцать – разделила с ним четыре года отшельничества в глуши Сахары. Она не желала расставаться со старшим братом, а для него она была главным смыслом жизни. Абсолютная, безусловная любовь, Меррит, – абсолютная любовь!

Он оторвал руку от каминной полки,