Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит
Именно поэтому, а также из-за сомнений в собственных силах – способности передать все величие этого явления, его катастрофическую опасность для человечества, его потрясающий душу ужас и колоссальный масштаб, – я так долго не решался подступиться к этой задаче.
Наберитесь терпения, друзья мои, ибо задача эта поистине сложна!
А теперь – начнем.
Место, где я разбил лагерь, отличалось редкостной красотой; оно было столь прекрасным, что к горлу подступал ком, а в груди появлялась щемящая боль – пока из этой боли не рождалось умиротворение, окутывавшее душу, словно исцеляющий туман.
С начала марта я находился в странствиях. Шла середина июля. И впервые с начала моего паломничества я испил – нет, не забвения, ибо оно было невозможно, – но целебного бальзама для утоления скорби, мертвой хваткой державшей меня с самого возвращения с Каролинских островов год назад.
Нет нужды останавливаться на этом – обо всем уже написано. Не стану я и перечислять причины своего непреходящего беспокойства – ведь они и так известны тем читателям моей прежней истории, кто обладает проницательным умом; мнение же непонимающих не имеет значения. Не стоит и подробно описывать, как я добрался до этой тихой долины.
Достаточно сказать, что едва закончилась моя военная служба, я вновь стал жертвой внутреннего беспокойства и, как и прежде, пытался от него убежать. Однажды ночью, перечитывая, быть может, самую сенсационную из моих книг – «Маки и примулы Южного Тибета», плод моих путешествий 1910–1911 годов, – я решил вернуться в ту тихую, некогда запретную страну. Если где-то и можно было найти что-то похожее на забвение, то только там.
Кроме того, существовал один цветок, чьи мутации я давно мечтал изучить, начиная с его причудливых форм на южных склонах Эльбурса – персидской горной цепи, тянущейся от Азербайджана на западе до Хорасана на востоке. Оттуда я намеревался проследить за изменчивостью этого вида в отрогах Гиндукуша и путями его распространения вдоль южных круч Трансгималаев – неизведанного тектонического поднятия, превосходящего высотой сами Гималаи, изрезанного куда более глубокими пропастями и ущельями. Именно этой гряды коснулся Свен Гедин, дав ей имя во время своего трагического путешествия в Лхасу.
Выполнив это, я планировал пробраться через перевалы к озёрам Манасаровар, где, по преданию, растут странные, светящиеся пурпурные лотосы.[6]
Проект амбициозный и, вне всякого сомнения, полный опасностей. Но недаром говорят, что тяжелые недуги требуют радикальных средств лечения, и я понимал: пока ко мне не снизойдет озарение или не придет весть о том, как воссоединиться с теми, кого я так глубоко любил, ничто другое не сможет унять мою душевную боль.
А поскольку я, признаться, не верил, что дождусь этого озарения или вести, я не слишком переживал о том, чем все закончится.
В Тегеране я обзавелся весьма необычным слугой – вернее, даже не просто слугой, а компаньоном, советником и переводчиком в одном лице.
Он был китайцем, и звали его Чиу‑Мин. Первые тридцать лет своей жизни он провел в знаменитом буддийском монастыре Палхор Чоде в Гьянгдзе[7], к западу от Лхасы. Почему он покинул обитель и как оказался в Тегеране – я никогда не спрашивал. Мне чрезвычайно повезло, что он ушёл оттуда и, что я встретил его. Он отрекомендовался мне как лучший повар в радиусе десяти тысяч миль от Пекина. И в этом случае, как и во всех остальных, он говорил чистую правду – по крайней мере, в том виде, в каком он её видел.
Почти три месяца мы были в пути: Чиу-Мин, я и два пони, несшие мою поклажу. Наш путь лежал по горным дорогам, где когда-то эхом разносился мерный шаг полчищ Дария и орд его сатрапов. По дорогам Ахеменидов – да, по тем самым, что еще задолго до них содрогались от топота мириадов богоподобных дравидских завоевателей.
Мы пробирались древними иранскими тропами, дорогами воинов Александра-завоевателя. Вокруг нас вздымался прах истлевших костей македонян, греков и римлян; а под нашими ногами – ногами американского ботаника, китайца и двух тибетских пони – жалобно шуршал пепел пламенных устремлений Сасанидов. Мы крались сквозь теснины, чьи стены помнили яростный рев эфталитов, белых гуннов, что подточили силы тех самых гордых Сасанидов, пока в конце концов и те, и другие не пали под натиском турок.
Дорогами и тропами величия Персии, ее позора и ее гибели прошли мы вчетвером – два человека и два вьючных животных. За две недели мы не встретили ни единой живой души, не увидели ни единого признака человеческого жилья.
Дичи было в избытке – Чиу-Мину могло не хватать зелени для готовки, но в мясе недостатка не было никогда. Нас окружал хаос исполинских вершин. Я знал, что мы находимся где-то на стыке Гиндукуша и Трансгималаев.
Сегодня утром мы выбрались из скалистого ущелья в эту зачарованную долину, и здесь, невзирая на ранний час, я поставил палатку, решив до завтрашнего дня не двигаться дальше. Это была фокейская долина[8] – гигантская чаша, до краев наполненная самим умиротворением. Над ней витал дух безмятежности, величия, незыблемости, подобный тому невозмутимому покою, что, по поверьям бирманцев, осеняет места, где когда‑либо почивал Будда.
В восточной части долины возвышался колоссальный отрог безымянной вершины, через одно из ущелий которой мы и проложили свой путь. Его вершину венчала серебряная шапка снежных полей, усыпанная бледными изумрудами ледников. Далеко на западе громоздился еще один серо-охристый великан, замыкавший долину. На севере и юге горизонт представлял собой хаотичное нагромождение пиков, шпилей, минаретов, башен и куполов, и каждый пик украшала диадема из зелени вечных льдов и серебра снегов!
Вся долина была устлана ковром из голубых маков. Бескрайние, сплошные поля, сияющие, точно утреннее небо в середине июня, колыхались на многие мили вокруг – там, где мы только что прошли, и впереди, на нехоженой тропе, которой нам еще предстояло идти. Они покачивали головками, склонялись друг к другу, словно шепчась, а затем вскидывали их и, подобные стайкам крошечных лазурных фей, немного дерзко, но с полным доверием заглядывали в лица великанов, что стерегли их в своих драгоценных венцах. И когда легкий ветерок пробегал по цветам, казалось, будто они преклоняются под его мягкой поступью и их касаются развевающиеся подолы невидимых, спешащих куда-то Сущностей.
Подобно огромному молитвенному ковру, сапфировому и шелковистому,