Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

потоки магнетизма! Они смещаются, усиливаются и изменяют ту тонкую звёздную жизнь, что является нервной энергией нашей планеты и о которой мы не знаем… ровным счётом ничего! Зажигают огни полярного сияния! Пробуждают вулканы! Порождают ураганы, цунами и землетрясения! Меняют наши жизни и жизни всех существ на Земле так, как нам и не снилось! И всё же… это всего лишь пятно на солнце, Меррит!

Я промолчал.

– Вы спрашивали меня, – продолжил он, и в его голосе теперь проявилась явная ирония, – какое отношение этот изъян, это пятно на лучезарном лике нашего Солнца имеет к… вы всё ещё готовы назвать это «маленькой магией» часов, компаса и сияющей корпускулы? Что бы вы сказали, если бы я сообщил вам, что некое… нечеловеческое Существо – но разумное и сознающее себя так же, как мы с вами, – простерло свою волю и влияние сквозь девяносто миллионов миль космического пространства, разделяющие нас и Солнце, и если не породило этот циклон, этот вулкан, то, как минимум, придало ему поистине чудовищную мощь? Что это Существо, совершив подобное, затем принялось прясть из высвобожденных сил нити той мощи, что способна сокрушить Землю и превратить её в торную дорогу для Неё и Её орд – орд, фактически являющихся Им Самим?

– Гудвин! – воскликнул я. – Дружище, вы сошли с ума? Кто вообще способен играть с Солнцем?

– Только одно… Меррит, – его карие глаза вспыхнули. – Только одно… Существо!

Он указал на сияющий диск и рассмеялся. Но слушать этот смех было неприятно – о, как неприятно!

– Как выразился Дик Дрейк: «Оно всего лишь хотело иметь свое место под солнцем – и оно его получило». Я хотел, Мерритт, чтобы вы увидели то, чему стали свидетелем, чтобы вы знали, с чем имеете дело, прежде чем я изложу вам события, описанные в рукописи. Лучше сделать это до того, как вы начнёте читать, – вы согласны со мной? Но не смотрите на меня с таким ужасом!

Он улыбнулся:

– Во всём этом нет никакой магии – нет! Даже в том самом пальце, что пробудил к жизни солнечный ураган, не было никакой магии!

– Я начну, – сказал он после короткой паузы, – с того самого момента, как встретил Ричарда Дрейка на поле бледных лазурных маков, расстилающихся, словно огромный молитвенный ковер, у серых подножий безымянной горы… И всё, что я расскажу вам, Меррит, – это правда, абсолютная правда, свободная от любых сомнений. Даю вам слово – ручаюсь своей честью и репутацией!

Солнце село, легли тени, мириадами искр зажглись огни мегаполиса. Целыми часами Нью-Йорк бесцельно грохотал где-то рядом, совершенно мной позабытый, пока я внимал рассказу об этой невероятно жуткой, грандиозной драме – драме неведомой жизни, неведомых существ, неведомых сил и непобедимого человеческого героизма, разыгравшейся в тайных ущельях неведомой Азии.

Уже на рассвете я покинул его и отправился к себе домой. И прошло еще немало часов, прежде чем я наконец отложил его незавершенную тогда рукопись и попытался уснуть – и сон мой, надо признать, был воистину тревожен!

На этом завершается моё вступление к повествованию доктора Гудвина. Дальше – история, рассказанная им самим.

В этом великом тигле жизни, который мы называем миром, – и в ещё более великом, который зовём Вселенной, – тайны лежат так тесно, что их не счесть, как песчинок на берегу океана. Они тянутся исполинскими нитями через звёздные пространства; они копошатся, подобно атомам, под пытливым взглядом микроскопа. Они шествуют рядом с нами, невидимые и неслышимые, взывая к нам, вопрошая, отчего мы глухи к их мольбам, слепы к их чудесам.

Иногда пелена спадает с человеческих глаз, и человек видит – и говорит об увиденном. Тогда те, кто остался слеп, проходят мимо с недоверчиво поднятыми бровями, или насмехаются над ним, а если видение его было достаточно грандиозным – набрасываются на него и уничтожают.

Ибо чем величественнее тайна, тем яростнее оспаривается ее истинность; свидетельствуя же о чем-то меньшем, человек может рассчитывать хотя бы на то, что его выслушают.

И тому есть причина. Жизнь – это непрестанный процесс брожения, и в ней, и вокруг нее, сдвигаясь и меняясь, добавляя что-то или отнимая, вечно бьются легионы сил – видимых и невидимых, известных и неведомых. И человек, ничтожный атом в этой закваске, отчаянно цепляется за то, что кажется ему незыблемым; и не встречает с радостью того, кто осмеливается сказать, что опора, за которую он держится, быть может, всего лишь сломанный посох, особенно если ему не предлагают взамен опору попрочнее.

Земля – это корабль, прокладывающий путь через неизведанные океаны пространства, где таятся странные течения, скрытые мели и рифы, и где дуют неведомые космические ветры. И если к мореплавателям, мучительно выверяющим свой курс, явится некто и закричит, что их карты нужно переписать, но не сможет объяснить почему, – такого человека не примут с радостью, о нет!

Вот почему люди стали столь скупы на свидетельства о таинственном. Но каждый в глубине сердца знает правду того видения, которое однажды открылось ему самому; и потому именно в его реальность он верит сильнее всего – в самую суть своего убеждения, хотя порой не способен объяснить её даже самому себе.

В моей истории есть одна вещь, которую я не могу доказать, не могу объяснить даже самому себе. Для меня она остаётся совершенно непостижимой – и я предупреждаю вас об этом с самого начала. И всё же я знаю: она – была!

И, друзья мои, если поначалу вам покажется, что я подхожу к этой великой тайне слишком неторопливо, чересчур подробно описывая тех, с кем свела меня судьба, то знайте, что делаю я это сознательно. Я хочу, чтобы вы, читающие это повествование, поняли их, узнали их так же близко, как знал я; чтобы вы могли ясно представить себе их внешность и характер к тому моменту, когда нас затянет в водоворот этого невероятного приключения.

Ибо я убежден: без понимания образа мыслей и мотивов тех, о чьих деяниях мы читаем, невозможно вынести о них сколько-нибудь ценное суждение. Без этого само описание их поступков превращается в череду безжизненных, набросанных на скорую руку образов, что на мгновение вспыхивают на экране разума и тут же исчезают без следа. Вот почему мы с