Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

Не успели они добежать, как я почувствовал, что давление силы ослабевает; во мне стало нарастать странное, электрическое покалывание. Оно поднялось к рукам и прошло по ним до самых пальцев. Затем с тихим потрескиванием с кончиков моих пальцев сорвался крошечный шарик зелёного огня, на мгновение завис в воздухе и с молниеносной быстротой метнулся обратно по ущелью, к почерневшему логову мёртвого Монстра!

Вентнор, Рут и Дрейк изумлённо и с некой тревогой смотрели на меня. Я же в ужасе смотрел на них. Потом опустил руки, и всё напряжение, всё сопротивление исчезло.

Я шагнул вперёд. Теперь уже не было ни потока, ни невидимого, ужасающего сопротивления, мешавшего даже самому незначительному моему движению.

И до сих пор это явление сохраняется, хотя и постепенно слабеет. Изо дня в день, в поздние послеполуденные часы, я начинаю ощущать тягу струящегося потока, увлекающего меня на северо-запад – прямо, как стрелка компаса указывает на магнитный полюс.

Но теперь я понимаю, что это такое, и больше не боюсь. Всё то время, пока мы находились в этом огромном силовом поле, окружавшем Металлические Существа, мы, конечно, в невероятной степени намагнитились.

Из-за какой-то особенности моей физиологии я, должно быть, стал сверхчувствителен к магнитному потоку.

Мы знаем, что ближе к вечеру – хотя почему это происходит, никто не знает – резко возрастает сила магнитных потоков между магнитными полюсами Земли. И когда это происходит, я реагирую на них, как гвоздь на магнит.

По-видимому, я накапливаю статическое электричество; становлюсь, если можно так выразиться, лейденской банкой из плоти и крови. Напряжение меняется, и накопленная во мне энергия проявляется в виде корпускул электрического огня.

Почему они не вырываются наружу сразу же и не исчезают, как при обычном разряде статического электричества, я не знаю. Знаю только одно: метка Металлического Существа осталась на мне – и электрические огни действительно появляются.

Из-за этого моя жизнь теперь имеет некоторые, весьма неприятные ограничения. Я не могу носить часы; не могу подходить к чувствительной аппаратуре; пока это состояние не прошло, мне закрыт путь в лабораторию.

Я знаю, что это пройдёт. Но приятным это не назовёшь. Нет!

О наших дальнейших скитаниях мне писать незачем. Из расселины мы вышли в лабиринт долин, и после месяца, проведённого в той дикой местности, где мы питались дичью, которую удавалось подстрелить, мы нашли дорогу, приведшую нас в Гьянгдзе.

Еще через шесть недель мы были дома, в Америке.

Моя история окончена.

Там, в трансгималайской глуши, всё ещё стоит чудесная голубая сфера, странный дом ведьмы молний – и теперь, оглядываясь назад, я понимаю: женщиной она могла быть лишь наполовину. Там находится огромная Пропасть, увенчанная короной фантастических вершин; её испещрённое символами, обожжённое дно и рассыпающееся тело непостижимого, невероятного Существа, которое, пока было живо, являлось тенью надвигающейся гибели, нависшей над человечеством!

Эта тень исчезла; мрак отступил!

Но у меня – и у каждого из нас четверых, видевших всё это, – пережитое навсегда запечатлелось в душе, неотступно напоминая о себе. Оно влило в нас новые силы, дало новую цель и научило нас смирению.

В этом необъятном горниле жизни, крошечной частью которого мы являемся, неизвестно, какие ещё Существа могут уже сейчас подниматься из его кипящего хаоса, чтобы поглотить нас.

В этом безмерном хранилище энергии – в исполненной тайн бесконечности, сквозь которую мы движемся, – какие ещё тени могут надвигаться на нас?

Кто знает?

На этот раз человечество спаслось лишь чудом – и вовсе не благодаря человеческой мудрости.

Сможет ли человечество спастись снова?

Кто знает?

Уважаемый редактор:

Я искренне рад, что вы предоставили мне возможность переработать «Металлического монстра» перед переизданием. Эта книга никогда меня полностью не удовлетворяла. В ней собраны как лучшие примеры моей прозы, так и самые худшие. Она уже давно стала моим трудным ребенком.

Не нравилось мне – и не нравится до сих пор – и её название. Но теперь уже слишком поздно что-либо менять. Поэтому я лишь кое-где сократил текст, убрал повторения и чуть подробнее раскрыл пару моментов.

Искренне Ваш,

До того как повествование, следующее далее, попало ко мне в руки, я никогда не встречал доктора Уолтера Т. Гудвина, его автора.

Когда Международная научная ассоциация передала мне для редактирования и переработки рукопись, в которой были изложены его приключения среди доисторических развалин Нан-Мадола на Каролинских островах («Лунная заводь»), доктор Гудвин уже покинул Америку. Он объяснил это тем, что всё ещё слишком потрясён и подавлен, чтобы вновь переживать события, неизбежно пробуждающие свежие воспоминания о тех, кого он так горячо любил и с кем, как ему казалось, был, вероятнее всего, разлучён навсегда.

Я знал, что он отправился в глухие районы Азии ради неких ботанических изысканий, потому с глубочайшим удивлением и живейшим интересом принял приглашение президента Ассоциации явиться в назначенное место и в назначенный час для встречи с доктором Гудвином.

Внимательно изучив материалы «Лунной заводи», я мысленно нарисовал себе образ их создателя. Я прочел и те его труды по ботанике, что вознесли его имя значительно выше всех прочих американских ученых в этой области. Из причудливого переплетения сугубо технических наблюдений и скрупулезно точных, но удивительно поэтичных описаний, заключённых в этих трудах, я подмечал штрихи, позволявшие дополнить этот образ. Мне было приятно убедиться, что ошибся я не слишком сильно.

Человек, представленный мне президентом Ассоциации, оказался коренастым, крепко сбитым мужчиной, ростом чуть ниже среднего. У него был широкий, но довольно низкий лоб, его лицо чем-то напомнило мне покойного кудесника электротехники Штейнмеца. Из-под ровных черных бровей смотрели ясные, орехового цвета, глаза, доброжелательно-проницательные, немного печальные, с лёгкой тенью юмора; глаза одновременно человека действия и мечтателя.

На вид ему можно было дать не больше сорока. Аккуратно подстриженная клиновидная бородка не скрывала твёрдого подбородка и чётко очерченного рта. Его густые черные волосы были странно присыпаны сединой: мелкие пряди и крапины сверкающего серебра, отливавшие каким-то необычным металлическим блеском.

Правая рука его была плотно прибинтована к груди. В манере, с которой он поздоровался, чувствовалась некоторая застенчивость. Для рукопожатия он протянул левую руку, и, когда я сжал её, меня поразило её необычное, отчётливое, но приятное тепло – ощущение, право слово, причудливо напоминавшее легкий разряд электричества.

Президент Ассоциации мягко усадил его обратно в