Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

– Судьба! – сказал Вентнор. – Судьба! Ещё не пробил час для человека уступить своё владычество над этим миром. Такова судьба!

Мы начали осторожно спускаться по грудам обломков на равнину. Весь этот день и часть следующего мы искали проход, через который можно было бы выбраться из Пропасти.

Повсюду простиралась корка шлака. Поверхности, прежде бывшие гладкими металлическими панцирями с крохотными глазами в глубине, крошились от самого лёгкого удара. Я знал: пройдёт немного времени, и ветер с дождём обратят их в пыль и грязь.

И всё очевиднее становилось, что теория Дрейка о гибели Монстра верна. Монстр был одним гигантским магнитом – вернее, гигантской динамо-машиной. Он жил и действовал благодаря магнетизму и электричеству. Какова бы ни была природа вещества, из которой состояли Конусы и которую я сравнивал с материей, сотворённой из энергии, несомненно было одно: она была тесно связана с электромагнитными силами.

Когда во время катаклизма это вещество распалось, оно притянула к себе потоки атмосферного электричества, мы видели их как бурю сверкающих атомов. Возникло – и научных доказательств этого хватило бы на отдельный, куда более длинный рассказ – магнитное поле невероятной интенсивности; сконцентрировался электрический заряд невообразимой величины.

Разрядившись, оно испепелило Монстра – вызвало короткое замыкание, выжгло его дотла, как и говорил Дрейк.

Но что привело к катастрофе? Что заставило Металлического Монстра обернуться против самого себя? Какая дисгармония проникла в этот высший порядок и привела в действие механизм распада?

Мы могли лишь строить догадки. Крестообразное Существо, которое я назвал Хранителем, стало орудием разрушения – в этом не могло быть сомнений. В этом загадочном организме, который, будучи множеством отдельных существ, оставался единым целым и, сохраняя свою целостность, мог отделять от себя бесчисленные части, оставаясь при этом единым организмом, поддерживая с ними невидимую связь и управляя ими на расстоянии в многие мили, Хранитель занимал свое место, выполнял свою работу, нес свою службу.

Так же было и с удивительным Диском, чья концентрированная явная мощь, чьё очевидное верховенство заставили меня назвать его Императором. Разве сама Норхала не называла Диск Правителем?

Каковы были обязанности этих двоих перед всем организмом, такими важными частями которого они являлись? За выполнением каких законов они следили, какими законами должны были руководствоваться сами?

Наверняка это было нечто родственное тому таинственному закону, называемому Метерлинком Духом улья, – и чему-то бесконечно более великому, подобному тому закону, что управляет роением солнечных пчёл в скоплениях сфер Геркулеса.

Не развилось ли в Хранителе Конусов – хранителе и инженере механизмов – честолюбие? Не родилось ли в нём желание вырвать власть у Диска и занять его место – стать Диктатором, Правителем?

Как иначе объяснить тот конфликт, что я почувствовал в ночь после оргии кормления, когда Император вырвал меня и Дрейка из хватки Хранителя? Как иначе объяснить ту дуэль в разрушенном Зале Конусов, развязка которой стала сигналом к финальному катаклизму? Как иначе объяснить, что кубы приняли сторону Хранителя, выступив против сфер и пирамид, сохранивших верность воле Диска?

Мы долго обсуждали это с Вентнором.

– Этот мир, – задумчиво сказал он, – мир борьбы. Воздух, море, суша и всё, что живёт в них и на них, вынуждены бороться за жизнь. Не Марс, а Земля – настоящая планета войны. У меня есть одна теория… – он замялся. – Назови её фантастической, метафизической, если хочешь. Но магнитные токи, служащие нервной системой нашего земного шара, и были тем, чем питались Существа.

– В этих токах заключён дух Земли. А последние пять лет они были словно перенасыщены распрями, ненавистью, честолюбием, войнами. Не впитывали ли Существа вместе с пищей и эти дисгармоничные силы? Не случилось ли так, что Хранитель оказался настроен на них, впитал их и откликнулся на них, становясь всё чувствительнее к таким силам, – и в конце концов стал отражением всего человечества?

– Кто знает, Гудвин, – кто может сказать наверняка? Было ли дело в этом? Или просто давно дремавшие семена уже созрели – как созревают заложенные в младенчестве семена, превращаясь затем в мысли и поступки зрелого человека?

Если не принять предложенные мною объяснения, то побудительная причина этого чудовищного самоубийства должна остаться загадкой. Полной загадкой – если не считать неубедительных теорий – останется и вопрос о происхождении Монстра. Пришёл ли он с подчинённой порядку звезды, которую видел Вентнор в своём видении? Или, как, казалось, намекало его второе видение, он родился в тайном, скрытом в недрах Земли лоне? Если верно второе – когда он вышел наружу? Если первое – каким образом он достиг нашей планеты? Почему он не отправился завоёвывать этот мир и подчинять его своей воле, превращая всё в металл, кристалл и живой огонь, гораздо раньше? На все эти вопросы мы не могли найти ответа. Если ответы и существовали, они навсегда затерялись в шлаке, по которому мы теперь ступали.

На второй день, ближе к вечеру, мы нашли расселину в разрушенной стене долины. Решили попытаться пройти через неё. Дорогой, по которой Норхала привела нас в Город, мы идти не осмеливались.

Исполинский спуск был разрушен, и по нему уже можно было взобраться. Но даже если бы мы смогли безопасно пройти сквозь тоннель Пропасти, всё равно оставалась расселина, через которую мы не смогли бы перекинуть мост. А если бы и сумели, в конце дороги нас всё равно ждала скала, проход в которой Норхала запечатала своими молниями!

Итак, мы вошли в пролом. И именно там проявилось последнее из необъяснимых явлений, от которых, как нам казалось, мы уже спаслись; явление, особенно тяжело подействовавшее на меня – вероятно, из-за какой-то особенности моей физиологии, сделавшей меня особенно восприимчивым к нему.

Мы с великим трудом прошли, вероятно, около шести миль по дну расселины, заваленному валунами и крайне опасному. Последний час я ощущал странное, всё увеличивающееся сопротивление, что всё сильнее мешало мне идти.

Казалось, будто я иду против течения невидимого потока, стремившегося унести меня обратно, к Пропасти. Ущелье шло примерно на юго-восток. Невидимый поток двигался вверх по ущелью. Я отстал от остальных и заметил, что с ними ничего не происходит: они по-прежнему осторожно пробираются по усеянному обломками дну пролома.

Меня начал охватывать панический страх. Сила становилась всё мощнее; я навалился на неё всем телом; напрягался, вытянув руки перед собой и стараясь удержаться на ногах. Наконец, когда паника взяла верх, я закричал, зовя на помощь остальных. Все трое обернулись и