Тигровая лилия - Катерина Зверь

Но словом «акеси» называли не только жертвенных коз и овец.

Так же звали жрецов и заклинателей, охотившихся на опасных демонов. На роль акеси выбирался тот, кому недоставало сил для открытой борьбы, тот, кто обладал силой раньше, но позже утратил ее, или просто больной и немощный жрец, проживший на этом свете слишком долго. Он точно так же отравлял свое тело и разум дурманом, обрушивал мысленные стены, защищавшие его душу, становясь лакомой добычей для демонов, – и когда порождения тьмы овладевали его телом, другие жрецы, умелые и сильные, уничтожали тварь или запечатывали навеки.

Но сейчас никто не мог с уверенностью сказать, что за неведомый убийца орудовал в окрестностях города – зверь, алчущий крови, или демон, алчущий душ. Вызываясь на роль акеси, Джемайя рисковала и тем, и другим.

Они все это понимали – и хмурящийся Дейем, и молчаливая Руйо, и неловко мнущийся рядом с троном казначей, – но никто из троих не спешил возражать, предоставляя это право другому.

Джемайя мысленно улыбнулась, понимая, что именно делает Первая мать. Она и сама понимала, что Аким Даманаш не будет встревать в этот спор, потому что не имеет права голоса в этом вопросе. Оставался Дейем, которому пришлось бы наступить на горло собственной гордости и попытаться убедить Джемайю в том, что она не так уж плоха, и тем самым искупить все то, что он говорил о ней ранее, за все годы, проведенные ею в Сером углу.

Дейем принял условия этого молчаливого поединка и тоже не торопился открывать рот.

Досчитав до тридцати, Джемайя первой нарушила висящую в зале неуютную тишину:

– Вода утекла – значит, сделка одобрена[3].

Дейем едва заметно выдохнул. Счет в этом поединке остался в его пользу – он смог сохранить лицо, и никто не посмел бы укорить его за то, что он предоставил Первой матери решать на правах старшей принять окончательное решение. Судя по глазам Руйо, она тоже это поняла – и не одобрила такой уловки. Но материнский выговор решила придержать до лучших времен.

– Хорошо, – проговорила Первая мать, глядя на Джемайю. – Ступай. Но будь предельно осторожна.

– Спасибо, матушка. – Девушка поклонилась и, развернувшись, направилась было к дверям – но, спохватившись, обернулась.

– Матушка…

– Тебе нужно что-то еще? – откликнулась Руйо.

– Мне могут понадобиться бальзамы или припасы и… – Джемайя на мгновение запнулась, но почти сразу же продолжила: – …оружие.

Ресницы Руйо дрогнули. Она тоже уловила эту заминку. Джемайя мысленно выругала себя за слабость.

В такие моменты она всей душой ненавидела себя и ту дурную кровь, что текла в ее жилах.

– Аким, дай мне планшет, – попросила Руйо. Казначей оторвал от сшитой стопки пару верхних листов и передал Первой матери планшет с чернильницей. Разорвав листок пополам, Руйо небрежно записала на клочке несколько слов и, не поднимая головы, требовательно протянула руку Дейему. Тот вытащил из-за пояса нож. Забрав оружие, Первая мать кольнула острием палец и оставила на бумажке алую точку.

– Возьми. – Руйо протянула записку Джемайе. Девушка благодарно поклонилась еще раз и, забрав бумажку, зашагала к выходу.

К полудню ветер улегся; он с самого утра носился над бухтой, как проказливое дитя, трепал навесы, дергал ветки, стряхивая на головы прохожим скопившуюся на листьях росу, хлопал ставнями, заставляя просыпаться в неурочное время, норовил сорвать с веревок чужое белье – а потом, утомившись от собственных проказ, затих и задремал, пригревшись на солнце.

От земли поднимался теплый воздух, сладко пахнущий сеном и медуницей, деловито жужжали шмели, перелетавшие от цветка к цветку, откуда-то сверху доносились визгливые крики чаек. В Ямарре во время штиля в ноздри начинала бить целая смесь запахов – специй и благовоний, преющих на солнце водорослей и копченой рыбы, цветов и древесных смол, свежей известки на стенах домов и плесени в городских канавах.

Но здесь, наверху, вдали от городской стены, пахло совсем иначе. И, когда ветер не приносил сюда запах моря, можно было и вовсе забыть о том, что оно рядом. Здесь пахло сухой травой и луговым разноцветьем, иссохшим конским навозом, остающимся в дорожной пыли после того, как пройдет очередной караван, болотной тиной, нарастающей в лужах, не успевших высохнуть после дождя…

Джемайя любила Ямарру – несмотря ни на что, – но все же за пределами города-бухты дышалось совсем иначе. И если другие Тени, выбираясь из привычного каменного муравейника, начинали чувствовать себя неуютно, то Джемайя ощущала свободу – не ту захватывающую, стылую, колючую свободу, которая наполняет морские просторы, но теплую, уютно-безмятежную свободу, которую обещали луга и леса.

Здесь, вдали от недовольных взглядов и шепотков, становилось спокойно. И Джемайя сбросила капюшон, высвобождая косу, прильнувшую к вспотевшей шее. На солнце темно-каштановые волосы сверкнули начищенной медью.

Полноценной дороги, что тянулась бы от ямаррских ворот до Чаши, небольшой каменной крепости на отдаленном уступе, не существовало – туда вело лишь несколько неприметных тропок, известных только местным.

Раньше, задолго до того как ямаррская бухта обросла домами и рынками, Чаша служила домом для тех, кто впоследствии возвел здесь город. Приплывшие в бухту переселенцы предпочли разбить лагерь наверху, поближе к источникам еды и чистой воды, подальше от тех мест, где высаживались контрабандисты. Место отыскалось самое подходящее: от нахоженных троп, ведущих вниз, в бухту, – тех самых, что позже стали первыми городскими лестницами, – до Чаши можно было легко дойти пешком, даже с полной корзиной рыбы или фруктов; до лесных зарослей было достаточно близко, чтобы не утомиться по пути, но не настолько близко, чтобы постоянно опасаться нападения диких зверей, к тому же с обрыва открывался прекрасный вид на море и вход в бухту, так что ни один корабль не смог бы подобраться незамеченным. Лишь ненастной ночью и в тумане бухта скрывалась из виду – но в такую погоду большие корабли не смогли бы причалить к берегу, а небольшие, маневренные шлюпки, не боящиеся камней, не вместили бы настолько большой отряд, чтобы с ним не смогли справиться часовые.

Долгое время Чаша служила переселенцам первым домом, обрастая постройками и крепкой стеной, опоясывающей лагерь по периметру. Проклюнувшаяся на ямаррской земле чахлым ростком в несколько шатров, Чаша со временем превратилась в круглую крепость, окруженную гладкой стеной почти в четыре человеческих роста, – отсюда и возникло ее название.

Позже, когда Ямарра разрослась до полноценного города, Чашу оставили – и теперь она служила перевалочным пунктом и точкой сбора для скальных охотников, отправляющихся на