Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Мария Александровна Дубинина

Об увиденном он тут же рассказал Ишинори.

– Это был какой-то морок, насланное видение, – решил тот.

– Ты тоже его видел?

– Нет, – ответил Ишинори с запинкой. – Только пение.

Они двигались медленно, но вскоре впереди показались огни – окна домов. Хаято воспрял духом. Под тусклым светом звезд вошли в небольшое рыбацкое поселение на возвышенности. В крайнем доме им долго не открывали, пока на стук и голоса не распахнулась дверь по соседству, и наружу вышел мужчина со свечой. Бережно прикрывая огонек от ветра, он разглядел лица пришедших и обрадованно воскликнул:

– Господа оммёдзи! Идите сюда скорее!

Ишинори пропустил Хаято вперед, и он первым оказался в душном тепле скромного жилища. У очага собралась вся семья: смуглая женщина с пухлыми натруженными руками и четверо детей возрастом примерно от пяти до пятнадцати лет. Старшая дочь хозяина, в отличие от остальных, смотрела не на гостей, а сквозь огонь на стену, увешанную сетями. Ее пальцы ловко вязали узлы на длинном шнуре – узелок за узелком. От дыма ирори, пара от котла над огнем и густого, насыщенного запаха золы, потрошеной рыбы и травяного чая все казалось каким-то ненастоящим, зыбким. Хаято сделал еще шаг вперед, и в животе заурчало от голода. Как неловко…

– Садитесь, если не брезгуете, – смущенно предложил хозяин. – Эй, Нагико, накорми гостей да выбери чего получше. Фумино, а ты принеси-ка кувшинчик из моих запасов и подогрей. Смотри, господин весь промок.

Девушка молча отложила странное рукоделие и скрылась за простой ширмой без рисунка. Жена хозяина, Нагико, с поклоном поднесла Хаято и Ишинори миски с густой похлебкой с рисом и рыбой, а к ней поставила небогатые закуски: соленые овощи и рисовые колобки без начинки. Фумино присела на почтительном расстоянии от чужих мужчин.

– Неужели вы слышали песню и смогли выжить? – спросил хозяин. Его звали Буничи, и это он вместе с товарищем искал в городе оммёдзи.

– Как видите, – пожал плечами отогревшийся у огня Хаято. – Вы об этом нам рассказывали?

– Боги нас за что-то наказывают, – вырвалось у женщины.

– Молчи, если не хочешь накликать, – шикнул на нее Буничи.

– Наши деды приносили дары морскому ками, – не замолчала она, – а мы? Неудивительно, что нас постигли все эти беды. Небеса карают нас за неблагодарность.

Ишинори дождался паузы и спокойно произнес:

– Боги не так скоры на расправу, как вам кажется. Прежде чем гневить их напраслиной, давайте лучше поищем причину здесь, на земле.

Нагико побледнела и испуганно прижала ладонь ко рту.

– Она у меня болтлива сверх меры, – посетовал Буничи. – Ну да есть грехи и пострашнее длинного языка. Слышала, Нагико? Погоди пугать нас божественным судом.

Уютно трещал огонь в углублении ирори, тепло проникало в каждую клеточку тела, и ими постепенно овладевала сонливая расслабленность. Муж и жена забавно переругивались, так по-семейному. Порой Икудзи мог прикрикнуть на Ёко, но никогда всерьез. Икудзи, Ёко… Отец, мать… Хаято вспомнил и те лица, что осели на дно памяти за последние полгода, и вспомнил он их с теплом, но без тоски.

– Я уложу ребят, – тихо подала голос юная Фумино. И правда, малышня уже клевала носом, но не желала расходиться – еще бы, любопытство было сильнее усталости.

Вскоре у затухающего очага остались сидеть только мужчины. Буничи сам подлил себе, выпил залпом, и прозрачные капли в избытке потекли по подбородку. Утерев его рукой, он протяжно вздохнул.

– Боги не боги, но чем-то мы прогневали морских духов, не иначе. Где это такое видано, чтобы опытные рыбаки, чьи отцы и отцы их отцов промышляли в море, боялись его? Эх… Темные нынче времена, темные…

Он налил себе еще и потянулся к пиале Ишинори, но она была полна наполовину.

– И никто в деревне не догадывается, с чего все это с вами происходит? – спросил он тихо и вкрадчиво. От его голоса спать захотелось еще сильнее. – Я имею в виду вовсе не гнев богов, а более… земные причины.

– Да что же это может быть? – удивился Буничи.

– Нет ли у кого-то из рыбаков и их семей таких врагов, которые могли бы прибегнуть, скажем, к проклятию?

«Ерунда эти ваши проклятия», – прозвучало в голове ясно и четко, и Хаято вздрогнул, потому что узнал собственный голос. Как же много изменилось с тех пор, как он уверенно бросался подобными заявлениями. Он уже надумал что-нибудь добавить к вопросам Ишинори, как снова услышал нежный, печальный напев. Обмазанные снаружи глиной тонкие стены приглушали колдовскую песню, но даже так сердце немедленно сковала тоска – хоть вой. Хаято понял, что смотрит на дверь не мигая, когда ладонь Ишинори легла ему на колено, и ки отозвалась на это прикосновение искорками жара в животе. Буничи сидел, заткнув уши, губы его дрожали.

– Она зовет меня, – произнес Хаято и испугался, ведь он не думал ни о чем таком, но почему-то слова сами соскочили с языка. – Не пускай меня к ней.

– Не пущу, – пообещал Ишинори.

Спать ложились бок о бок – места на всех едва хватало, и чтобы не стеснять женщин за ширмой, Хаято и Ишинори, как в детстве, расположились на одной циновке. Ишинори надумал даже связать их запястья шнурком, чтобы не дать Хаято отозваться на призыв, но тот заартачился. Но заснул с трудом: все прислушивался, не донесется ли снова голос неведомой певуньи. Лишь в тишине, тепле и покое он в полной мере осознал, как это страшно – не иметь контроля над своими мыслями и поступками. Даже столкновение с агрессивно настроенными вокоу не шло ни в какое сравнение с холодом осеннего моря, едва не проглотившего его по чужой злой воле. Хаято в очередной раз перевернулся и столкнулся взглядом с Ишинори.

– Спи, – одними губами велел он и добавил: – Я присмотрю.

– А ты?

– Не хочу.

Конечно, Хаято не поверил. Утром Ишинори валился с ног, уходя с корабля – плевался кровью. Сложно оставаться бодрым после такого.

И все же усталость и тревоги оказались сильнее благородных побуждений. Хаято перекатился на спину и, повздыхав немного, отключился. Ему снилась совсем другая жизнь совсем в другое время: там небо было ближе, и он рассекал его, не ведая страха, а юноша с белыми