Луна в тумане - Генри Лайон Олди

— Он бросился со скалы, — уведомил меня секретарь. — Тело нашли на камнях, прибой не унёс его в море. Позорная смерть, не правда ли? Такой способ самоубийства недостоин самурая.

— Лютня, — вмешался Широно. — Вы забыли про лютню!

— Ничего я не забыл, — осадил его Окада. — Я выдержал многозначительную паузу, и только. Да, на камнях рядом с телом обнаружилась лютня бива, разбитая вдребезги. Вероятно, господин Оридзаки играл на ней перед тем, как прыгнуть вниз.

— На биве, — возразил я, — аккомпанируют себе слепые сказители. Не могу даже представить, чтобы на ней вздумал играть молодой и зрячий самурай из городской управы. Да и то, сказители уже давно перешли на сямисэны. Кто сейчас играет на биве?

— Очень старая бива, — уточнил Окада. — Четыре струны, пять ладов, и лады довольно низкие.

— Первый лад подвижный, — влез архивариус Фудо. — Я точно знаю. Мне сообщил знакомый из полицейского участка, у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше.

— Подви-и-ижный! — передразнил его Окада. — Какое это имеет значение? Да хоть из чистого золота! Мы говорим о самурае, кинувшемся со скалы наипозорнейшим образом, а не о чьей-то жене, играющей по вечерам для подруг или гостей мужа.

Я покраснел. Говоря о слепых сказителях, я совсем упустил из виду, что биву перехватили женщины, у которых эта лютня быстро вошла в моду. Даже ноты стали записывать на полях текста песни или речитатива.

Играют женщины. Самоубийца — мужчина. Лютню нашли рядом. Картина не складывалась, а для меня такие ситуации — словно зудит, а не почешешься!

— Никогда так не делайте, Рэйден-сан, — напомнил о себе дознаватель Курода. — Честь — единственное, что у нас есть.

— Не играть на биве? — съязвил я.

— И это тоже, — Курода был серьёзен. — Занятия, несвойственные самураям, до добра не доводят.

Впрочем, он всегда серьёзен. Дотошный в дознаниях, в жизни Курода был невыносимым занудой.

— Где Хамада покончил с собой? — спросил я. — Над морем много скал.

Широно подошёл ближе:

— Скала Дай-Доро, на запад от гавани Эносима. Знаете, где это?

Я кивнул.

Дай-Доро, подумал я. «Башня Света». Такие светильники из камня или бронзы обычно устанавливали на подходах к храмам и святилищам.

— Отличное название для инструмента, — сказал я, улыбаясь, — с помощью которого ты решил наложить на себя руки!

Шутка, как и все мои шутки, вышла неудачной.

— С Дай-Доро уже бросались, — вдруг вспомнил секретарь Окада. — Года три назад, что ли? Женщина какая-то. Может, и ещё кто бросался, не знаю.

— И что? — удивился Широно. — Если бы они вместе бросились, Хамада с этой женщиной, ещё можно было бы подумать, что это двойное самоубийство. Несчастная любовь, единство сердец!

— «Двойное самоубийство в Сонэдзаки», — поддержал его архивариус. — Приказчик и девица для удовольствий мертвы, зрители в восторге. Я три раза ходил смотреть.

Широно захохотал:

— Уси-пуси-ямабуси, злой рок разлучает нас, пусть смерть соединит… А так — мало ли кому жить надоело? К чему вы это, Окада-сан?

— Ни к чему, — буркнул секретарь. — Просто вспомнилось.

Спуск с Башни Света — сущий ад.

Тропинка крутая, узкая. Камни влажные, скользкие. По левую руку — обрыв. Внизу галька да валуны. Честное слово, прыгнуть куда проще, чем идти! Раз, и никаких тебе забот. Я ещё припёрся сюда, обутый в деревянные гэта на двух высоких подставках. Для городских улиц — годится, и для того, чтобы свернуть себе шею на скалах, — тоже неплохо.

Разулся я на третьем шаге. Шёл босиком, нёс обувь в руках.

Чайки орут, оглохнуть можно. Ветер в лицо. Солнце глаза слепит. И от моря серебряный блеск. А всё равно я его приметил, ещё на полдороги. Приметил — и шёл так, чтобы, во-первых, не упасть, а во-вторых, к нему поближе выйти и не тащиться по берегу, увязая в мокрой гальке и песке.

— Не ждал увидеть вас, Таро-сан, — сказал я. — Горюете о товарище?

— Горюю, — сухо ответил судебный секретарь.

И добавил после долгой паузы:

— Я тоже не ожидал встретить вас тут, Рэйден-сан. Вам, как я понимаю, горевать особо не о ком. Вы не были близки с Хамадой. Зачем вы здесь?

Прозвучало грубо. Я не обиделся.

Сегодня Таро Кисида, любитель вызывающих нарядов, был одет едва ли не скромнее моего. Повседневное верхнее кимоно с тканым узором в виде бледно-голубых струй воды, маленькая коричневая шляпа, приколотая к узлу волос, широкие штаны, — лишь плети за поясом выдавали истинный достаток их обладателя.

Не каждый мог приобрести такие плети. Я, например, не мог.

— Хотел увидеть место гибели господина Оридзаки, — объяснил я своё появление. — Затрудняюсь сказать, почему, но меня тянуло сюда. И кстати, примите мои соболезнования.

Таро поковырял носком песок.

— Это связано с вашей службой, господин дознаватель?

— Нет.

— И с моей не связано. В смысле, суду тут делать нечего. Чистое самоубийство, никаких признаков принуждения.

Живи мы не в Чистой Земле, он добавил бы «…и насилия». А так — какое у нас насилие? Столкни кто Хамаду Оридзаки со скалы, Хамада уже стоял бы тут в новом теле и, смеясь, излагал нам обстоятельства дела. А я бы готовил грамоту о перерождении, радуясь простоте дела.

— Хотя не знаю, — вдруг произнёс Таро, глядя вдаль, на облака. — Насилие, принуждение, — конечно, об этом и речи нет. А вот подталкивание…

— Подталкивание?

— Я имею в виду не толчок со скалы. Я говорю о создании обстоятельств, подталкивающих к принятию решения и необратимому поступку. Вы понимаете меня?

Сегодня он был безукоризненно, даже подчёркнуто вежлив. Ничего общего с тем весёлым собутыльником, который забавлял нас в распивочной! Таро Кисида вёл себя сдержано, говорил холодно, с неприятным спокойствием. Казалось, мы едва знакомы и обсуждаем служебный вопрос.

На каменистом берегу, там, где ещё недавно валялось тело самоубийцы, беседовали не двое беспутных самураев, забулдыг и шутников. Друг напротив друга стояли дознаватель особой службы и судебный секретарь, даром что на нашей одежде не было служебных гербов.

— Перед тем, как явиться сюда, Рэйден-сан, я зашёл домой к покойному Хамаде.