Луна в тумане - Генри Лайон Олди

— Нет, не знал.

Я вообще ничего не знал о личной жизни самоубийцы.

— Поэтому, — Таро криво ухмыльнулся, — мы никогда не собирались у них дома. Наши попойки — они выглядят не лучшим образом для женщин из приличной семьи, особенно если они тебе родня. У меня дома мы тоже не собирались. Я живу в доме моего отца, если вам это неизвестно.

— Теперь известно, — ответил я. — Я бы тоже искал другое место для вечеринок, живи я бок о бок с судьёй. Мой отец служит в ночной страже, и то я не зову к себе гостей, если собираюсь…

— Славно провести время?

Он засмеялся.

— Пожалуй, да, — согласился я. — Добавлю, что славно проводить время — не в моих привычках. Наша встреча в распивочной — редкий случай в моей жизни.

— И вы уже жалеете о нём?

— Нет, — твёрдо ответил я.

Я действительно не жалел.

— Я был у него, — повторил Таро. — Говорил с женщинами, опухшими от рыданий. Помимо моих соболезнований и их тысячи благодарностей за сочувствие я узнал кое-что. Возможно, это ничего не значит. Или значит, но ничем уже не поможет. Всё возможно, Рэйден-сан. Ненавижу ситуации, когда всё возможно, и нет простого решения!

Я ждал. Молчал, смотрел на него.

Слушал крики чаек.

Таро Кисида тоже молчал. А потом начал рассказ.

Он был хорошим сыном и братом, Хамада Оридзаки.

Почтительным и любящим.

А то, что к нему время от времени заглядывали монахи и священники самых разных вероисповеданий, так это естественно для чиновника по делам религий. Во-первых, святые люди — это лучше, чем хмельные приятели. Во-вторых, святых людей, случается, ловят на горячем, и сделанное вовремя подношение — гарантия от больших неприятностей. И в-третьих, подношение от святых людей — это такое дело, которое не нуждается в свидетелях, а значит, делать его следует на дому, а не в управе, и в такие укромные часы, когда на улицах мало любопытных глаз.

Короче, когда к Хамаде по вечерам зачастил слепой монах, принадлежащий к школе Риндзай, семью это не удивило. Скорее уж удивления заслуживала ирония судьбы, побудившая незрячего примкнуть к школе, исповедовавшей догмат немедленного просветления.

Слепец являлся, как только стемнеет. Без стука, без вопроса, есть ли кто дома, — даже без приглашения войти! — он заходил в жилище и, не останавливаясь, стуча перед собой корявой клюкой, проходил в комнату хозяина. Когда он пришёл впервые, Хамада его не выгнал, не обругал за поздний визит, и это было для семьи знаком, что гость известен хозяину — и приход монаха кстати.

Женщины ждали приглушённого разговора, после которого слепой монах удалится, а у Хамады поднимется настроение, как обычно после получения взятки. К общему удивлению, разговор не состоялся, потому что монах сел в углу — тень его была хороша видна на бумажной перегородке — и сперва заиграл на биве, а после запел высоким, почти женским голосом, похожим на савари, как называли особый звенящий тембр струн лютни.

Раньше Хамада не звал домой бродячих сказителей.

Песня была не ко времени, хотя праздник Обон и приближался. Опять же, под такую песню хорошо танцевать, а монах с Хамадой сидели в тесной спальне, где танцорам было бы не развернуться, и даже не думали вставать с мест.

Мать и сестра удивились. Самовольно войти в комнату к единственному мужчине в семье они не решились, поэтому смотрели друг на друга, пожимали плечами и слушали, не в силах заснуть. Время позднее, пора бы и монаху удалиться, только слепец пел и пел, а Хамада слушал и слушал.

Припев весёлой песни, сопровождавшей танцы праздника Обон, был женщинам хорошо известен. Случалось, они и сами чинно исполняли женский вариант танца вместе со всеми на Дне Поминовения. Почему нет? Припев был известен, кроме последних трёх строк.

Скалы над морем? Камни на берегу?

Башня Света?!

Мать и сестра понятия не имели, что это значит.

И снова:

Слепой монах ушёл перед рассветом.

Утром мать спросила сына: «Кто это был?» Гость, ответил сын. Неурочный гость. Лицо сына было задумчивым, как если бы он вспоминал что-то давнее, почти забытое. Он больше ничего не добавил, а мать побоялась расспрашивать.

Вечер за вечером монах приходил и пел. Открыты были ворота или заперты, — являлся без приглашения, заходил без стука, садился в спальне, наедине с Хамадой, и пел. Однажды мать увидела, что её дочь с закрытыми глазами встала, вскинула руки к потолку и пошла в танце Обон, слушая лютню за перегородкой. Губы дочери шевелились, по ним можно было прочитать: «Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем, остры камни на берегу…»

Когда мать окликнула дитя своё, дочь прекратила танец. Она была в своём уме, рассуждала здраво, но не помнила, что делала только что. Мать задумалась о том, что же в таком случае творится с сыном под песнопения монаха, и поняла, что ей страшно думать о таком.

«Выгони его! — взмолилась она назавтра, пав сыну в ноги. — Откажи ему от дома! Пусть он больше не приходит!»

Этой ночью он придёт в последний раз, ответил сын.

Действительно, слепой монах явился ночью — и больше не приходил, потому что Хамада Оридзаки ушёл вместе с ним. А утром тело Хамады нашли на камнях под скалой, и рядом валялась разбитая бива.

Куда делся монах, осталось неведомым.