Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Бива и плети

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил я.

— Да, — согласился Таро. — Что тут понимать?

Я ждал другого ответа. Этот привёл меня в оторопь.

— Таку был первым, — судебный секретарь засмеялся неприятным, визгливым смехом. — Хамада был вторым. Я буду третьим. Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем…

— Вы в своём уме? О чём вы говорите?

— Поверьте, вам не надо об этом знать, — он дружески подмигнул мне. — Я и сам-то не знаю, как всё произойдёт. Просто помните: я — третий. И закончим на этом, хорошо?

Видя, что он не расположен что-то пояснять, я огляделся. Берег как берег, ничего особенного. А это что? Ближе к подножию скалы валялся какой-то хлам, на нём сидела жирная чайка. Когда я приблизился, чайка взлетела с недовольным криком.

Лютня с коротким грифом. Верней, обломки лютни.

Струны — тончайшие нити шёлка, склеенные рисовым клеем — порвались. Они болезненно откликнулись во мне — нет, не звуком, но памятью о верёвках, свисавших с красного фонаря в храме Каннон. Я присел, тронул пальцем руины корпуса, отсыревшего под морским ветром. Даже сейчас было ясно, что бива имела форму половинки груши. Так по человеку, разбившемуся при падении, нетрудно определить, какого он телосложения, и мужчина это или женщина.

В передней расколотой стенке зияло три отверстия.

— Да, он упал здесь, — согласился Таро.

— Она, — поправил я. — Бива упала здесь.

— При чём тут бива? Кого она интересует?! Здесь упал Хамада. Тело унесли для захоронения, а на эту дрянь никто не позарился. Куда она теперь годится?

— Отдать в мастерскую? — предположил я. — Для починки?

— Починка? — Таро снова засмеялся. — Её даже старьёвщик не возьмёт, не то что мастер. Сразу видно, что вы ничего не смыслите в музыкальных инструментах.

— Ничего, — согласился я.

Сняв с плеча холщовую сумку, я положил в неё то, что осталось от лютни. Верхняя часть грифа торчала наружу. В эту же сумку я ранее спрятал обломки фонаря, когда вернулся в дом Таку Миуры. Фонарь я принёс домой и положил в кладовке, строго-настрого запретив родным выбрасывать его на помойку.

Чистюля О-Сузу ходила вокруг да около, намекая, что в доме и так не продохнуть от бесполезного барахла, а тут ещё и молодой хозяин таскает в дом что попало; отец намекал на старьёвщика, Каори утверждала, что из обрывков расписной бумаги можно соорудить прекрасную одежду для куклы, — короче, пришлось даже повысить голос, отдавая приказ, иначе они бы не угомонились.

— Зачем вы это делаете? — спросил Таро.

— Не знаю, — признался я. — Честно, ещё не знаю.

Судебный секретарь подошёл ближе:

— Хизэши говорил мне, что у вас мёртвая хватка. Если вы во что-то вцепитесь… Я посмеялся над его словами. Теперь вижу, что зря. Вы позволите сделать вам подарок?

Пока я подбирал с песка челюсть, упавшую от удивления, — да, знаю, мои шутки всегда неудачны! — Таро потянул из-за пояса пару своих плетей.

— Примите, прошу, — он протянул плети мне. — Я видел, как вы на них смотрели. Плети такого образца стали изготовлять сразу после воцарения закона будды Амиды. Мой предок заказал их в оружейной мастерской для себя и двух сыновей.

Я отступил. Он сделал шаг вперёд.

— Им что, — спросил я, — больше ста лет?!

Таро отрицательно помотал головой:

— Это, разумеется, новодел. Точная копия первых плетей нашей семьи. Мой отец носит такие же. Возьмите, я настаиваю.

— Я не могу принять такой подарок, — возразил я. — Это слишком.

— Я настаиваю, — повторил Таро. — Кроме того, у меня дома есть запасные. Давайте так: вы возьмёте мои плети, а я возьму ваши. Пусть будет обмен, честный дружеский обмен. Этот вариант вас устраивает? Если вы снова откажете мне, я выброшу плети в море.

Выбросит, понял я. Не врёт.

— Обмен? Хорошо, я согласен.

Мы обменялись плетями. Таро повертел мои — верней, уже свои! — плети в руках, сунул за пояс.

— Рабочие лошадки, — улыбнулся он. — Видно, что ими пользовались, и не единожды. Вы посещаете додзё?

— Временами.

— К кому вы ходите?

— Мой наставник — сенсей Ясухиро.

— Я посещал додзё Каназава. Это было давно. Пожалуй, я утратил сноровку. Если, конечно, она у меня была… Прощайте, Рэйден-сан.

Он быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Ветер с моря усилился. Он менял направление, хлестал по лицу плетью, вымоченной в соляном растворе. Я сказал — плеть? В сложившейся ситуации такое сравнение звучало неуместно. Протирая слезящиеся глаза, я встал к морю спиной, поднял взгляд на скалы.

Начать подъём?

Ой, как не хочется! Если Таро пошёл вон туда, значит, он знает другой, более приемлемый путь наверх. Не знаю, почему, но я медлил отправиться следом — и всё смотрел на гребень Башни Света. Если оттуда свалишься, воистину костей не соберёшь…

Хамада был вторым, сказал судебный секретарь.

Не знаю, вторым был Хамада или каким по счёту, но я не мог взять в толк, зачем ему понадобилось отбирать лютню у слепого монаха — и только потом сводить счёты с жизнью, держа инструмент в руках. Монах не понимал, что бива разобьётся вместе с самоубийцей? Или не имел возможности оказать сопротивление, когда Хамада решил забрать у него биву? Это похоже на правду. Слепой монах, молодой самурай, — где тут спорить с недавним слушателем, если тот вырывает у тебя лютню?

Ладно, хватит. Пора идти.

— Есть кто-нибудь? Можно войти?

Я слышал, что хозяин работает. Стучит молотком, что-то напевает. Слов было не разобрать, но мелодия казалась знакомой.

— Так можно войти?

— Входите! — донеслось из глубины дома.

К концу жизни дядюшки Цукасы его жилище, которое он раньше содержал в образцовом порядке, пришло в некоторую ветхость. Старик был уже не в состоянии залезть на крышу, чтобы как следует залатать прорехи, или расширить погреб, когда после слабого подземного толчка часть его завалило осыпавшейся землёй. Обращаться за помощью к соседям дядюшке Цукасе не позволяла гордость, — и справедливые опасения, что соседи могут и отказать, сославшись на занятость! — а нанимать всякий раз мастеров было старьёвщику не