Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Трудные времена минули, когда в доме поселился Кэндзиро. Вот уж кому что крыша, что погреб — раз плюнуть! Последние годы дядюшка Цукаса доживал в тепле и уюте, а после смерти, должно быть, радовался из потусторонних высей, видя, что дом содержится наилучшим образом.

Полагаю, едва старик возродится к новой жизни, так опять сюда и придёт.

— А, господин Торюмон! — обрадовался дядюшка Кэндзиро, едва я вошёл в комнату, оборудованную им под мастерскую. — Очень рад вас видеть! Здоровы ли вы?

— Спасибо, не жалуюсь. Ты очень любезен.

Старьёвщик возился с деревянными гэта. У левой сандалии был грубо стёсан носок, а у правой отвалились бруски, служившие подставками. Не вставая из-за верстака, дядюшка Кэндзиро ловко развернулся на коленях лицом ко входу и поклонился мне. Взгляд его скользнул по плетям, красовавшимся за моим поясом — подарок Таро! — вспыхнул неподдельным интересом, но быстро погас.

— Хотите что-то купить, господин? — спросил он, возвращаясь к работе и постукивая молоточком. — Или напротив, продать? Я вижу, вы принесли сумку, даже две. Годный товар?

Голос его сел, как бывает при сильной простуде или от долгого, надрывного крика. Речь временами срывалась то на басовитое рычание, то на болезненный свист. Выглядел старьёвщик ещё хуже, чем тогда, когда восхищался стрельбой Ран. Глаза запали, щёки ввалились. На скулах проступила сеточка воспалённых жилок, кончик носа тоже покраснел и набряк.

Я уже пожалел, что пришёл. С другой стороны, Кэндзиро сам пригласил меня войти. Сидит, трудится. Если мой приход его утомит, он скажет об этом, и я сразу уйду. Нет, он не скажет. Он гордый, да и в работе нуждается. Ладно, сам прослежу. В случае чего быстро распрощаюсь и покину дом.

— Хочу кое-что показать. Ты позволишь?

— Разумеется!

— Если я отниму у тебя слишком много времени, я готов…

— Что вы, господин! И слышать о таком не хочу.

Он хрипло засмеялся:

— Моё время в вашем распоряжении.

Опустив сумки на пол, я раскрыл одну — и достал обломки фонаря, которые я позаимствовал в доме Таку Миуры. Взмахом руки старьёвщик очистил верстак, куда я и выложил добычу.

— Хотите продать? — повторил дядюшка Кэндзиро. — Или починить?

Он потянулся к фонарю, но сразу отдёрнул руку

— За починку, извините, не возьмусь. Вам проще будет новый купить. Если этот хлам собирать заново, выйдет много дороже. Или вы большой любитель редкостей?

— Это редкость? — удивился я.

Он снова протянул руку к фонарю — и опять убрал её, не коснувшись обломков. Его движения показались мне странными. Так тянутся к мёртвому телу близкого человека — и поспешно отстраняются, боясь осквернить себя прикосновением к трупу.

Понимаю, неуместное сравнение. Со мной бывает.

— Где вы взяли эту вещь? — вместо ответа спросил старьёвщик.

— В доме, где случилось странное происшествие. Так говоришь, это редкость?

— Это фонарь адон, — дядюшка Кэндзиро не отрывал глаз от фонаря. — Видите ножки? Гнутые ножки?

Я пожал плечами:

— Ножки как ножки.

— Не скажите, господин! Одна ножка сломалась, но по второй видно: это очень давняя форма. Сейчас таких не делают. И резьба…

Руки его порхали над фонарём, указывая, но не касаясь.

— Вот эти размолотые в прах останки были перегородками из криптомерии. Они располагались между бамбуковыми стойками. Узор из слив и тростника, шесть панелей. Крышка восьмиугольная, с кольцом для подвешивания. Редкий случай — и ножки, и кольцо!

Не знаю, как он всё это определил. Как по мне, в руинах на верстаке не было ничего, что давало бы возможность делать столь точные выводы, ещё и не притрагиваясь к фонарю.

— Это копия, господин. Сделанная из дерева копия бронзовых фонарей доро. Такие вместе с молитвами подносили в дар храмам. Гнездо для масла и фитиля выточено из камня. В наши дни предпочитают керамику…

— Гнездо? — перебил я его. — Для масла?!

— Вас что-то удивляет?

— Разве там не стояла свеча?

— Свечи слишком дороги для простых фонарей, господин. Нет, сюда наливали растительное масло или рыбий жир, и зажигали фитиль. А в основании — видите? — есть ящичек для огнива, топлива и запасных фитилей.

Ничего я не видел. Я верил ему на слово.

И диву давался прозорливости дядюшки Кэндзиро. Складывалось впечатление, что глядит он на фонарь, размочаленный ударами тяжёлого боккэна, а видит фонарь целёхонький, только что вышедший из мастерской.

Нет, не только что. Он сказал: редкость.

— Так это копия?

— Копия изделия из бронзы. Но самой копии лет сто, если не больше. Не представляю, как она дожила до наших дней…

— Не дожила, — вздохнул я.

— О, простите! Конечно, я имел в виду: не сохранилась. Только такой глупец, как я, мог сказать о фонаре: не дожил! Ещё раз прошу прощения, я вас вконец заболтал…

Сто лет, подумал я. Даже больше. Редкость хранится в доме Миуры годами и десятилетиями, пока курьеру-делопроизводителю вдруг не приходит в голову разнести ценный фонарь вдребезги и превратиться в одержимого. От горя, что ли? И свеча… Такое впечатление, что одержимый не мыслил себя без света, вот и запалил свечу, поскольку разжечь фитиль в изуродованном фонарном гнезде уже не было возможности.

— Что во второй сумке, господин? — поинтересовался старьёвщик.

— Неважно, — отмахнулся я.

Показывать дядюшке Кэндзиро лютню не имело смысла. «Мне сообщил знакомый из полицейского участка, — сказал архивариус Фудо, когда мы сплетничали в канцелярии, — у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше». Уверен, старьёвщик всего лишь подтвердил бы сказанное архивариусом, а ещё прочёл бы мне утомительную лекцию о конструкциях музыкальных инструментов.

Фонарю больше ста лет. Лютне — тоже.

Это что-то значит?

— Благодарю за помощь, — я положил на верстак связку медяков. — Если мне будет нужно что-то ещё, я зайду снова.

— Помощь? Неужели в дознании?

Он спросил так тихо, что я едва услышал вопрос.

— Ваши плети, — вдруг произнёс Кэндзиро, свистнув простуженной носоглоткой. — Это новодел. Если вас уверили, что они — раритет, представляющий ценность, вас обманули. Вы дорого дали за них?

Я собрал обломки фонаря в сумку.

— Знаю, — согласился я. — Это подарок.

Во дворе я услышал, что старьёвщик вернулся к работе. Стук молоточка, да. И песня, снова песня. На этот раз я сумел не только узнать мелодию, но и разобрать слова.