Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Надо к такой вещи приладить что-нибудь новое. Шнурок, застёжку, бусинку — главное, чтобы не старше пяти лет от дня изготовления. Тогда вещь на новый срок пойдёт, ещё сто лет ждать будет. Цукаса мастером был: умел так приладить, что выглядело, как родное. Никто и не догадывался, а вещь не оживала. Мало кому охота, чтобы зонтик за ним по дому бегал!

Я выловил палочками из супа пару кусочков разварившейся рыбы, бросил сандалиям. Раззявив подошвы, бакэ-дзори ловко поймали угощение на лету — как маленькие собачки.

— Не балуйте их лишнего, господин. Они ж потом не отстанут!

— Значит, Цукаса вещи останавливал? А если их не остановить, они что, все оживают? Через сто лет? Сами по себе?

— Зачем все? Те, что без хозяина остались. Которых забыли в кладовке, потеряли… Могут и те, что при хозяевах, только им больше времени нужно. Ну, или мастер подтолкнёт…

— Подтолкнёт?! Сделает так, чтобы вещь ожила?!

— Да, господин.

— Цукаса подталкивал вещи?

— При мне — никогда. Однажды сказал, что в молодости оживил старый зонтик. Глупый был, попробовать хотел. Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо! Больше никогда такого не делал. И мне велел, чтобы я даже и не думала…

— Тебе?!

— У Цукасы-то детишек не было. Ни от меня, ни от других женщин. Он хотел, чтобы я стала его ученицей.

Чихэру умолкла. Она смотрела на жаровню: сквозь узорчатую решётку было видно, как подёргиваются пеплом, тускнеют и гаснут угольки.

— Потому я и сбежала, — еле слышно произнесла старуха.

— Я испугалась.

— Стать старьёвщицей? Женщины тоже с такого живут.

— Нет, не этого. Ремесло как ремесло, не хуже других. Дело в другом: Цукаса сказал, что у меня есть талант. Сказал, что видит меня насквозь.

— Талант предвидеть цукумогами?

— Не только предвидеть. Останавливать. Подталкивать. Ладить с ними, если они уже ожили. Подчинять своей воле.

Чихэру покосилась на бакэ-дзори. Те, нимало не интересуясь нашим разговором, наворачивали круги по кухне, шаркая подошвами. Двигались они строго по очереди, словно были надеты на ноги невидимки.

— Так чего же ты испугалась? Их же ты не боишься?

— Их — нет. Привыкла. Только цукумогами не всегда безобидны. Могут до смерти напугать, завести в пропащее место, с ума свести. А любой старьёвщик хоть изредка, да сталкивается с ними. Я боялась, а Цукаса упорствовал, в ученицы тащил. Говорил, что должен свой дар дальше передать, иначе не помрёт. Так у них в семье спокон веку заведено. Я и сбежала…

— Ты видела много оживших вещей? Когда жила с Цукасой?

— Только их.

Не оборачиваясь, старуха безошибочно махнула рукой в сторону бакэ-дзори. Те насторожились, замерли на месте.

— Других не видела, но от Цукасы много разного слыхала. Он меня этим в ученицы манил, думал, я на волшебство клюну.

— Про живой фонарь он говорил?

— Тётин-обакэ? Да, господин.

— Описывал, как такой фонарь выглядит? Как себя ведёт?

— Да как они себя ведут? Как пьяные самураи. Безобразничают да хулиганят! Летают по ночам, в окна заглядывают. Бывает, что и в дома залетают. Людей пугают. А видом они…

Чихэру поискала взглядом свою клюку. С видимым усилием поднялась, опираясь на неё.

— Видом они примерно такие…

Старуха взмахнула рукой, неуклюже попыталась подпрыгнуть. Принялась гримасничать, качалась из стороны в сторону.

— Нет, не смогу, господин. У Цукасы лучше получалось. Вы обождите, я мигом…

С неожиданным проворством Чихэру заковыляла прочь из кухни. Бакэ-дзори последовали за ней. Вскоре старуха вернулась — одна, без сандалий, зато с липовой доской в руках. На доске красовались письменные принадлежности: тушечница с заранее растёртой и разведённой тушью, деревянный стаканчик с кистями и стопка листов рисовой бумаги.

Можно было не сомневаться, что сокровища грамотея принадлежали хозяину дома. Единственно, что меня удивляло, так это полная боевая готовность принесённого. Предположить, что до моего прихода Чихэру упражнялась в каллиграфии, я не мог.

Словно желая немедленно опровергнуть меня, старуха уселась напротив и взяла кисть.

— Вот он, тётин-обакэ.

Несколько уверенных взмахов — и на бумаге возник фонарь. У тётин-обакэ имелось подобие лица: два выпученных глаза, лезших наружу из дырок, и широко разинутый рот-трещина. Изо рта издевательски высовывался непомерно длинный язык.

Я узнал эту гримасу!

Когда, покидая храм Тысячерукой Каннон, я оглянулся, мне привиделось, будто красный фонарь возле алтаря состроил мне жуткую рожу. А ещё ровно так же пучил глаза и высовывал язык несчастный Таку Миура, когда у него пытались забрать свечу.

— Да у тебя талант, Чихэру! Мастерский рисунок!

— Вы очень добры, господин. Я с детства любила рисовать. Цукасу рассказывал мне, как выглядит ожившая вещь, а я рисовала. Он давал указания, я правила, пока не получалось, как он хотел. Он-то знал, как они выглядят!

— Нарисуешь других цукумогами?

Вместо ответа старуха снова взялась за кисть.

От входа в дом донеслось:

— Это они ваши гэта дразнят, — уведомила Чихэру, не отрываясь от рисования. — Два зуба — поперечины на подошве. Три глаза — дырочки для ремешков… Вот, смотрите, господин.

Существо было похоже на человекообразный зонтик. Широкая соломенная шляпа — раскрытый верх зонта. Худющее тело — длинная ручка. Единственная «нога» зонтика напоминала две ноги, плотно сведённые вместе.

У меня засосало под ложечкой. Вспомнился попрыгунчик Тацуя.

— Это каса-обакэ.

— Чудесно! Ты могла бы зарабатывать на рисунках.

— Я и зарабатывала, господин. Рисовала друзей Цукасы, уличные сценки. И цукумогами тоже, да. Цукаса носил мои рисунки резчику, тот делал с них доски для гравюр. Оттиски продавали в книжной лавке.

— Под твоим именем? — не поверил я. — Или под именем Цукасы?

— Ну что вы, господин, я ведь женщина! Цукаса придумал мне другое имя: Хисикава Киёмото. Людям нравилось, мы неплохо зарабатывали.

— А сейчас?

— А что — сейчас? Как — сейчас? Когда я сбежала от Цукасы, поначалу жила одна. Потом — с плотником Макото, только он считал мои рисунки глупой забавой. Отнести резчику? Об этом он и слышать не хотел! Вот четвёртый муж, корзинщик Сота, — он согласился. Но резчик его прогнал. Сказал: «Что ты мелешь! Уже четырнадцать лет не было