Луна в тумане - Генри Лайон Олди

А потом правая сандалия прыгнула вперёд.

Я заорал. Замахнулся большой плетью.

— Нет, господин! Не надо!

В первый миг я решил, что орёт сандалия.

Услыхав крик, дзори остановились в нерешительности. Я осторожно скосил взгляд через плечо, стараясь не упускать прыгучую обувь из виду. Из отодвинутой двери, ведущей в ещё одну боковую комнату, выглядывала старуха-нищенка.

— Не надо, господин! — жалобно попросила старая Чихэру. — Не бейте их.

И добавила с умильной гримасой:

— Они безобидные.

— О, дайкон! И рыба, прямо праздник!

Дом Миуры был куда больше нашего. Здесь даже имелась отдельная, довольно просторная кухня, чтобы не бегать лишний раз на двор по морозу, в жару или под дождём. Пол в кухне был глинобитный, без деревянного настила, а так — очень удобно, чего уж там.

Я б и сам переселился, клянусь.

Таку Миура, не обременённый семьёй, вероятно заходил поесть в городские харчевни или пользовался услугами разносчиков готовой еды. Но вот на регулярные гулянки, которые устраивал здесь Таку с приятелями, он наверняка вызывал к себе наёмную кухарку — не пить на пустой желудок или всухомятку?

Очагом служили тёсаные камни, выложенные квадратом и плотно пригнанные друг к другу во избежание пожара — этого кошмара наших городов. В очаге Чихэру и установила жаровню, которую мигом разожгла. А я слазил в погреб, уверенный, что он не пустует, и достал мешочек с рисом, связку сушёной рыбы и увесистый корень дайкона.

— Тысяча благодарностей, господин! А водоросли у меня есть, не беспокойтесь. Отличный выйдет суп!

Мешочек с водорослями явакамэ нашёлся у Чихэру. Сама старуха лезть в погреб отказалась наотрез. «Я не воровка, — заявила она, — нам чужого не надо!» Я же справедливо решил, что нищенка голодна, а вести обстоятельный разговор на пустой желудок — не лучшая идея. В лавку идти не хотелось: только время зря тратить! Опять же, начну шастать туда-сюда — у соседей возникнут ненужные вопросы.

И так город слухами полнится!

Уверен, покойный хозяин дома был бы не против, чтоб из его запасов угостили свидетельницу, способную прояснить обстоятельства и причины его смерти. Чихэру такой вариант тоже устроил: угощение от господина дознавателя — это же не воровство, а чистое милосердие! А где господин дознаватель, натуральный бодисаттва во плоти, взял продукты — это его личное дело.

Нас, бедняков, оно не касается.

Единственное, что я успел выяснить сразу, так это как Чихэру вообще оказалась в доме Миуры. У старой нищенки потекла крыша. В смысле, крыша потекла у её хибары на краю Змеиной улицы. Сил заделать прореху у Чихэру не было. Денег, чтобы нанять работника, — тоже. Откуда деньги у нищенки? А тут такой замечательный дом стоит пустой! Все боятся, близко не подходят…

Вот старуха и решила пожить, пока не выгонят.

Всё, что случилось под этой крышей, её не пугало. Она только хозяина сперва испугалась, когда увидела его в безумном виде. Разгром её тоже нисколько не смущал. В любом случае, тут было несравнимо лучше, чем в её лачуге.

Старуха не запиралась, рассказывала охотно. Я её не торопил. Выжидал удобный момент, чтобы направить поток болтовни в нужное русло. В итоге она сама вспомнила про сандалии.

— …это, господин, бакэ-дзори. Подарок дядюшки Цукасы, моего второго мужа. Им уже больше ста лет, вот и ожили. Цукаса уверял: так бывает. Он про цукумогами много чего знал…

Был ли Цукаса на самом деле мужем Чихэру, или они просто жили вместе, как сказал мой отец, меня волновало в последнюю очередь. Куда больше меня интересовали упомянутые бакэ-дзори, — они пришлёпали за нами на кухню и подслушивали без стеснения. Ушей, как и глаз, у них заметно не было, но в том, что сандалии внимают старухе, я не сомневался.

Пройдохи, сразу видать!

— Цукумогами? Живые вещи?

Истории о вещах, которые ожили, я слышал с детства, но всегда считал их сказками.

— Да, господин! Цукаса говорил, все старьёвщики о них знают. Просто не все умеют с ними ладить.

— А он, значит, умел?

— Ещё как умел! И отец его, и дед. И ладить с ними, и подталкивать, и останавливать.

Чихэру помешала варево в котелке. Потянула носом, принюхиваясь. Я же отметил на будущее: подталкивать и останавливать. Похоже, таланты дядюшки Цукасы были обширней, чем я считал ранее.

— Почти готово, господин.

Пахло аппетитно. Из щели в углу выбрался таракан, видимо, привлечённый запахом пищи. Бросок правой сандалии был стремителен — змея бы позавидовала! В последний миг я успел увидеть, как у бакэ-дзори отслаивается подошва, тоже скрученная из соломы, — словно распахнулась тёмная беззубая пасть.

Шлёп! — и нет таракана!

— Им тоже кушать надо, — как о чём-то само собой разумеющемся сообщила Чихэру. — Тараканы, пауки, сверчки — всё жрут, не привередничают. Мух ловят, комаров. Крошки тоже подбирают.

Я живо представил себе, как бакэ-дзори наперегонки носятся по всему дому, преследуя добычу.

— Спать не мешают?

— Случается. Ничего, я привыкла. С ними веселее. Когда меня ноги совсем подводят, я их надеваю — и как молодая хожу. Только долго так нельзя.

— Почему?

— Ноги-то у меня старые, больные. Пока они, — старуха указала на сандалии, — на ногах, вроде бы, всё хорошо. Не ходишь, бегаешь. А потом день отлёживаешься, два, три. Это им хоть бы что: как ожили, так сносу им нет.

Я припомнил сказки детства.

— Говорят, они могут завести куда не надо. В нехорошие места.

— Могут, — согласилась старуха. — Цукаса предупреждал. Только не эти, они меня любят. Вот вам, к примеру, господин, лучше ноги в них не совать…

— Я и не собирался!

— Сразу видно, вы из умников. Вы, небось, и блохе голову отрубите!

— Ты говорила, Цукаса умел вещи останавливать. Это как?

— Чтобы не ожили, если срок подходит. Он видел, когда вещи время оживать: лет сто, значит, стукнуло, или больше. Вот он брал и останавливал. Готово, господин!

Сняв котелок с жаровни, старуха принялась разливать суп по мискам. Бакэ-дзори заинтересованно придвинулись поближе — надеялись, что им тоже что-нибудь перепадёт. Суп был горячий — огонь, а не суп. В ожидании, пока он остынет, я продолжил расспросы:

— И как он это делал?

—