Луна в тумане - Генри Лайон Олди

— Полюбуемся сливой?

— Прошу прощения, я возвращаюсь домой, к мужу.

— А от кого, если не секрет? Не от милого ли человечка?

— От матушки, из деревни… Надо бы поспешить.

— Муж подождёт! Такую красавицу кто угодно ждать будет.

— Хоть до самой смерти!

— Отпустите меня, пожалуйста. Я вижу, вы люди достойные…

Пустынная местность. Случайная встреча.

Одинокая путница.

Цветущая слива. Услада для глаз.

— Выпьете чашечку?

— Простите, я не хочу.

— Ну как не выпить? Да пейте же!

— Вот, молодчина, я ещё налью…

— И споём? Ведь споём, да?

— Как на празднике Обон:

— Вы ошиблись, господа. Обон празднуют летом, а не в канун весны…

— Ещё чашечку? Да вы не стесняйтесь…

— У нас всегда лето! Чуете, жара кругом?

— И споём. Подпевайте!

— Подпевайте, не то мы обидимся…

Звякают чашечки. Булькают бутылочки.

Льётся саке.

Хочешь, не хочешь, пей.

Хочешь, не хочешь, пой.

Обходительные господа. Весёлые.

Окружили, придвинулись.

Не сбежать.

Ничего дурного, да? Ничего дурного.

Танцоры — дурни. Зрители — дурни.

Дурочка, почему ты не пошла другой дорогой?

Визжит горный кабан.

— Ещё чашечку?

— Я больше не могу. Голова кружится…

— И спляшем? Спляшем, да?

— Я не могу…

— Конечно, спляшем! Ну-ка, переоденьтесь.

— Что вы делаете?!

— Снимайте, не стесняйтесь. Тут все свои.

— Вот моё кимоно, наденьте.

— Оно совсем короткое. Так неприлично…

— Надевайте! Какие приличия, если праздник?

Они заставили её танцевать мужской танец, сказал Кэндзиро.

Не женский, мужской.

Ночной. Буйный. Пьяный.

В коротком кимоно, открывающем ноги до самой промежности. Они вынудили её надеть это кимоно, услужливо поданное одним из весельчаков; правда, перед этим ей пришлось снять свою верхнюю одежду.

Что тут сложного? Что страшного? Согнулась в три погибели. Наклонилась вперёд, как петух перед дракой, вытянула шею. И давай выкаблучиваться: вскинь руки выше плеч, коснись носком земли, скрестный шаг…

Они показывали, как надо. Требовали. Принуждали.

Опьяневшая жертва. Слабая. Беззащитная.

Не способная отказать.

Развлекаюсь, как могу, сказал судебный секретарь, имея в виду казнь бамбуковой пилой. Да, в сравнении с этим мужской танец в исполнении случайной встречной, пусть даже и против её воли, — невинная забава.

Как там в припеве:

«Если все дурней дурного, отчего же не сплясать?»

— Ножку вперёд! Ручку вперёд!

— Наклонились!

— И крест-накрест…

— Так танцуют мужчины. Я так не могу, мне нельзя…

— Танцуйте! Вот, я покажу…

Я увидел её.

Нет, не разбитную дамочку, как думал раньше, — молодую женщину по имени Нацуки, жену самурая, навестившую матушку и задержанную троицей пьяниц на обратном пути.

Попранная скромность. Оскорблённое достоинство.

Насильственное опьянение.

Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, вынужденной плясать под сливой с настойчивыми, упорными мужчинами, утратившими приличия и чувство меры. Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении?

Нет, правда, что бы я сделал?

Да, Ран полезла бы в драку. Не сомневаюсь. Справилась бы она с тремя самураями, даже если один из них признался мне, что давно не посещал додзё? Сомневаюсь. Проклятье! Какое значение имеют мои сомнения или уверенность, если…

Что сделал бы я, узнав от жены про эту встречу?

Про этот танец?!

Истрепались бы плети — зубами бы рвал. Не до смерти, нет. Такого подарка я бы никому из них не сделал. Но калеками оставил бы всех троих, это точно. А потом хоть суд, хоть ссылка.

— По последней?

— Я…

— Ещё чашечку! И мы проводим вас домой!

— Смеркается. Негоже даме одной ходить…

— Я… мне плохо…

— Доведём в лучшем виде!

— Уи-уи, уи-уи!

— Наденьте вашу одежду. Хорошо, мы отвернёмся.

— Возьмите мой плащ. Холодает…

* * *

— Я ничего не мог сделать, Рэйден-сан. Я слаб, я — ничтожество. Мы оба родились слабыми, я и Нацуки. Она не смогла отказать, я же… Вызвать их на поединок? Даже в лучшие годы я бы не справился с ними — ни вместе, ни по одиночке.

Старьёвщик хрипло засмеялся:

— Всё, на что я решился, — это подать жалобу в суд. А потом меня вызвал к себе судья Кисида. Мы говорили с глазу на глаз. Господин Кисида очень убедителен, поверьте! А я, как уже говорил вам, слаб. Когда я принёс домой деньги и сказал Нацуки, что пошёл на мировую без суда… Она ничего не ответила. Она даже улыбнулась! Я подумал, что всё в порядке, что теперь всё будет по-старому…

Я ждал. Мне нечего было добавить, не о чём спрашивать.

— Той же ночью, Рэйден-сан, она кинулась вниз с Башни Света. Как я уже говорил, с тех пор она всегда со мной. Двое мертвы, третий считает себя мертвецом? Я не могу это остановить. Да и не хочу, если честно.

Я молчал.

Я видел Ран в куцем кимоно с чужого плеча. Ран, пляшущую перед тремя пьяницами. Ран со связками монет, которыми откупились за её позор. Ран рядом с мужем, которого хватило лишь на жалобу, а потом — на мировую сделку с отцом оскорбителя. Ран на вершине скалы; на острых камнях под скалой. Ран, вернувшуюся из небытия, живущую одним — местью.

Закрыл глаза — и продолжал видеть.

— Вы арестуете меня? — спросил Кэндзиро. — Посадите в тюрьму?

— За что? — ответил я вопросом на вопрос. — Какое обвинение я предъявлю вам? Если я правильно вас понял, вы не станете помогать мне успокоить мятущийся дух вашей жены. Не можете, не хотите — какая разница, если это обвинение не примет ни один суд! Я просто…

— Что?

— Я просто не знаю, что делать, — признался я.

Сгорбившись, он побрёл прочь. Сутулый, узкоплечий, измождённый — не