День Колумба - Крэйг Алансон

– Это что? – спросил с набитым ртом Початок, указав на чашку Ския куском тоста.

Я покосился.

– Какого черта, Ский! – сказал я. – Ты что надумал? – Вместо яичницы, гренок, картофельных оладий или чего-то путного перед ним лежал единственный едва намазанный маслом ломтик белого хлеба и стояла чашка пустой овсянки. Пустой от слова «совсем» – хлопья пополам с водой, ни изюма, ни тростникового сахара, ни грецких орехов, сливок и тех не было. Такой бурдой лошадей кормят. – У тебя в чашке – отсыревшая… грусть.

– Чаша грусти! – Початок заржал во все горло, выплюнув на тарелку остатки яичницы. – Смешно! Отсыревшая грусть – это новый бренд «Келлогс»?

– Нет, правда, – добавил я, видя каменное лицо Ския. – Жрать такое – все равно что болеть за «Кабсов»[5]. «Кабсы», конечно, иногда тоже выигрывают, и тогда кажется, будто тебе в чашку бросили зефирку, но все знают, что к концу сезона придется, давясь, хлебать из чаши грусти.

– Заткнись! – рыкнул Ский, хотя в глазах у него мелькнул огонек смешливости.

Початок хлопнул ладонью по столу.

– Биш, ты меня уморил.

Я предложил Скию гренку, но тот хмуро отмахнулся.

– Нет, приятель, мясной рулет вчера вечером поссорился с моим желудком. После полосы препятствий мне надо съесть что-нибудь попроще.

– А-а, рулет… Это все из-за подливы? – Початок покачал головой. – На вкус что твое моторное масло.

– Нет, скорее похоже на жидкость для гидросистем, которую хомяки используют на «Канюках». Объедение! – Я облизнул губы. – Мясо неизвестного животного, плавающее в маслянистой луже гидравлической жидкости.

– Ага, – поддержал меня Початок, наворачивая картофельные оладьи. – А когда подлива остывает, на поверхности появляется эластичная кожица и…

– Ох! – Лицо Ския позеленело. Он отодвинул миску с овсянкой. – Мужики, кончайте, я сейчас не выдержу.

Подколки – часть армейской жизни, но мы знали меру. Меньше всего меня с Початком устраивало, чтобы Ский заблевал весь стол с завтраком и нас потом поминали целым взводом.

– Вот! – Я взял у Початка два ломтя белого хлеба и положил на тарелку Ския. – Набей желудок. Нам предстоит горячее утро.

По графику сначала значился час огневой подготовки, затем марш-бросок в составе взвода на двадцать километров по пяти контрольным ориентирам, потом перерыв на обед. Занятия были частью подготовки к большим учениям, намечавшимся через неделю, на которых мы рассчитывали показать кристангам, какие земляне крутые бойцы. Сценарий был еще не утвержден, но предполагалось, что мы опять попадем под обстрел с орбиты и что наши пилоты на машинах, отбитых у руаров, атакуют десантные корабли кристангов. ЭКОН будет играть за «синих», обороняющих планету, а кристанги – за «красные» силы вторжения. Кристанги собирались представлять руаров, используя руарскую тактику.

Съев пару кусков хлеба, Ский почувствовал себя увереннее и даже стянул с моей тарелки гренку. Ему настолько полегчало, что он спросил:

– А что, Биш, у тебя там с этой девчонкой Шоной?

– Да, – оживился Початок, – расскажи, как дела.

Я чуть не подавился оладьями.

– Дела? Во-первых, она не девчонка, а женщина.

– Ну ты понял, о чем я. – Початок не собирался отвлекаться от темы.

– И она вас не касается. Мы случайно встретились за ужином, поговорили. Ничего особенного.

– Ты говорил с настоящей, живой девчонкой. Ты даже, вероятно, к ней прикасался. И говоришь «ничего особенного»? – возразил Ский.

– Биш, ты слышал, – не отставал Початок, – что в ЭКОНе женщины составляют всего шестнадцать процентов? Шестнадцать! Это значит, что на каждого пацана… то есть на каждую девчонку приходится по четыре парня.

– Джесси, ты, как видно, арифметику плохо учил, – встрял Ский. – Суть в том, Биш, что при таком неравенстве можно зубы положить на полку. Если хоть один парень сумел на этой планете кого-нибудь трахнуть, то мы хотели бы узнать подробности.

– Я не буду вам ничего рассказывать.

– Ага! – Початок хлопнул ладонью по столу, привлекая всеобщие взгляды. – Значит, рассказать есть о чем!

Черт, я спалился.

– Мужики, предположим, что какой-нибудь боец на этой планете провел время в компании дамы. Вы думаете, если он об этом расскажет, это как-то улучшит шансы всех остальных? А если промолчит, это им как-то повредит? Вы думаете, женщины в нашем лагере обрадуются, если какой-нибудь хмырь начнет трепаться о том, чем с ними занимался?

– Блин, а ведь он прав, – признал Ский.

– Тут уж либо хвастай о том, будто ты кого-то трахнул, либо молча трахайся. Что лучше? – заключил я.

– Ну, в таком случае… – буркнул Початок, нацеливаясь вилкой, – я забираю твою последнюю гренку.

* * *

Однажды утром яфон пискнул, когда я был на стрельбище. Сообщение прислали из моего взвода: мне было приказано явиться к капитану Эндрюсу на другой конец базы. Эндрюс командовал ротой другого батальона в составе нашей бригады. Сообщение не приказывало «лететь мухой» – это подразумевалось само собой. Обнаружив палатку, где Эндрюс устроил ротную канцелярию, я вошел и отдал честь.

– Специалист Бишоп явился по вашему приказу, сэр.

– Вольно! – Капитан даже не оторвал глаз от лэптопа. – Вы, конечно, слышали, что мы покинули Землю не в полном составе. Те, кто не успел добраться до Эквадора к установленному сроку, были оставлены дома.

Я кивнул. Как ни странно, доехать до Эквадора было труднее, чем попасть на орбиту и оттуда на другую планету. Из-за нехватки людей отделениями командовали сержанты, штаб-сержанты заменяли старшин, лейтенанты служили на капитанских должностях и так далее. Во втором расчете моего отделения числилось всего три бойца, а батальон наскребал новые отделения из недоукомплектованных частей. В целом в 10-й дивизии личного состава набралось на четырнадцать процентов меньше установленного штата, причем без учета оставшихся дома артиллерийских дивизионов и основной части бригады тылового обеспечения, из-за чего с нами не было инженеров. Дивизия все еще пыталась решить эту проблему.

– У меня здесь ваше личное дело… – продолжал капитан.

Я не на шутку сдрейфил. Со своим личным делом я впервые ознакомился, когда оно еще существовало в бумажной форме в трех экземплярах. После Нигерии в нем появилась запись «дурной характер», сделанная заглавными буквами. Кто-то подчеркнул ее двойной чертой. Никаких ироничных приписок и смайликов. Я надеялся, что капитан Эндрюс не обведет эти слова кружком и не нарисует рядом большую злобную рожу. Лихорадочно порывшись в памяти, я попытался вспомнить, не отмочил ли чего-то из ряда вон выходящего с того момента, как мы покинули Землю. На другой чаше весов лежала медаль «Пурпурное сердце» – награда за шрамы на левой руке, а также представление на «Бронзовую звезду». Представление притормозили в штабе бригады, чего, если принимать во внимание обстоятельства, следовало ожидать. Но сама идея награждения мне,