Дракон и его полупрозрачная проблема - Маргарита Дюжева
— Но так нельзя! — затараторил лекарь, — Ее надо запереть! В обители! Она опасна.
— Ты не знаешь этого наверняка, Аркадис. Винни права. И я не позволю похоронить свою старшую дочь в каменном склепе, просто «на всякий случай». Поэтому она отправиться в поместье. А ты, — он обратился ко мне, и в его глазах кроме привычной горечи царила мрачная решимость, — должна понять меня. Я не могу рисковать жизнями остальных.
— Я понимаю, — я кивнула, — спасибо за то, что услышал меня и дал шанс.
Усадьба, хоть и заброшенная, это не приговор. Там будет свежий воздух, природа, свобода и блаженное одиночество. Это в миллион раз лучше, чем неустанная скорбь унылой обители, косые взгляды ее безмолвных служителей и постоянное напоминание том, что мои дни сочтены.
— Я протестую, это неправильно, — Аркадис предпринял еще одну попытку переломить ситуацию в свою пользу, но отец был непреклонен:
— Я все сказал. Ванесса едет в усадьбу.
— Спасибо, — я склонила голову в глубоком поклоне, — пойду собираться.
Я покидала гостиную, под вопли достопочтенного лекаря Аркадиса, пытающегося убедить отца, что так нельзя, что меня надо изолировать, посадить в клетку, отдать на опыты и вообще поставить крест и забыть о моем существовании. Кажется, ему больше хотелось похоронить меня, чем вылечить. Премерзкий мужик.
Но ничего. Я сама во всем разберусь, сама вылечусь, а заодно найду и накажу тех, кто виноват в этой напасти.
Глава 3
На сборы мне дали время до рассвета.
Под непрекращающиеся стоны и завывания Эммы, которая была в ужасе от предстоящего переезда, я закидывала вещи в коричневый дорожные чемоданы, не особо разбирая, где и что.
— Хватит реветь! — устало сказала я, после того как она, прижав к себе одно из моих платьев, залилась слезами.
— Ну как же не реветь-то? Вас в глушь ссылают. В деревню!
— Так в этом вся прелесть. Природа, зелень, тишина…
Никаких лекарей с жиденькой бороденкой, подлых подруженек и никчемных бывших женихов.
— Там выйти некуда.
— Разве здесь я куда-то выхожу? Чтобы из комнаты своей выглянуть надо через баррикады прорваться, а там я буду предоставлена самой себе.
Плюсов в таком раскладе она явно не видела, поэтому продолжила реветь.
— И вообще, старая усадьба в миллион раз лучше, чем обитель, в которой все ходят больные и с кислыми лицами.
— Но там вам могли помочь.
— А могли и не помочь. И вообще, если ты так боишься деревенской жизни, то можешь оставаться здесь, я не обижусь.
Она тут же прекратила реветь и испуганно прошептала:
— Да вы, что?! Как я без вас? Обязательно поеду!
— Тогда прекращай лить слезы и улыбнись. Жизнь продолжается.
Улыбка у нее не получилась, но по крайней мере слезы прекратились. Девчонка явно испугалась, что я уеду без нее и оставшееся до отъезда время держала себя в руках.
С рассветом чемоданы были готовы. Их погрузили на крышу закрытой кареты, запряженной двойкой гнедых. Бледная, измученная Эмма тихой тенью скользнула внутрь, а я задержалась.
Потому что отец — единственный из всех членов семьи — вышел меня проводить.
Выглядел он плохо. Еще больше осунулся и как будто даже постарел на десяток лет за эти несколько часов. Было видно, что мой отъезд его мучал.
— Прости, что так получилось, дочка. Я ведь правда, хотел как лучше.
Мне внезапно стало жаль этого уставшего человека. Он был вынужден делать выбор между старшей дочерью и остальной семьей, не догадываясь, что Ванессы-то и нет.
— Я знаю, — улыбка получилась натянутой.
— Я буду каждую неделю присылать посыльного. Если что-то потребуется — спрашивай, не стесняйся.
— Хорошо.
— Обещаю, я не сдамся. Буду искать способ все исправить. Напишу письмо в столицу, в другие города. Кто-нибудь да откликнется.
Он уже писал. Много, часто. Но в ответ приходили отказы, или вообще тишина.
Руфина права, никто не хотел связываться с исчезающей проблемой.
— Конечно, отец, — я ободряюще улыбнулась и по привычке шагнула навстречу, чтобы обнять. Но тут же остановилась, заметив, как он напрягся, — прости… Забыла.
У него было такое несчастное лицо, что я чуть не прослезилась.
— Тебе пора, Винни, — сказал он дрожащим голосом.
— Не переживай, пап. Все наладится. Все будет хорошо, — украдкой смахнув, внезапно набежавшую слезу, я махнула ему рукой и пошла к карете.
Сердечко стучало надрывно и болезненно, и на душе было муторно. Я чувствовала себя лгуньей и самозванкой, но выбора не было. Теперь это моя жизнь.
У кареты я остановилась, еще раз помахала отцу, послала ему воздушный поцелуй и, подхватив длинную юбку, по ступенькам забралась внутрь. При моем появлении Эмма грустно вздохнула и отвернулась к окошку.
Карета плавно тронулась с места,