Обнулённый 6 - Виктор Рэн

Я остановился посреди площади. Он прошёл ещё три шага, прежде чем заметил, и обернулся.

— Это и есть твоя причина, — сказал я.

— Одна из двух. Вторая — что отказ выдал бы всех вас разом, — он двинулся дальше. — Выбирай, какая тебе приятнее.

В общей комнате горело две свечи и топилось так, что от двери било жаром.

Прятаться Истафану больше не требовалось, и он сел к столу открыто, не оглядываясь на окно. Лазарь разложил листы, а к середине вечера пришла Лилиана, потому что завтра ей стоять рядом и улыбаться, и сидеть одной в господском доме она не захотела.

На столе лежали три вещи.

Медальон, который Иеремия вручила мне своими руками в Шторрен-форте. Детская подвеска Беатрис, тонкая, потемневшая, с обломанной цепочкой. И лист, на котором Лазарь вывел знак «ключа», прочитанный кольцом со спины Иеремии в Талвеге.

— Прежде чем мы пойдём дальше, — произнёс Лазарь, — я хочу знать одну вещь. Откуда у тебя подвеска, Кассиан?

Я не стал тянуть.

— Из тайника в подвале господского дома.

Лазарь поднял голову. Истафан отложил палку вдоль лавки и выпрямился.

— Я передал часть информации Лилиане, а подвеска осталась у меня, — добавил я.

Лилиана сидела у печи и до этой минуты молчала. Я мог бы рассказать эту историю за нее. Но это была часть ее памяти, а не моей.

— Беатрис Красс пропала десять зим назад, — сказала Лилиана, и голос у неё не дрогнул ни на одном слове. — В Пределе до сих пор считают, что её увезли на запад. В том письме рукой моего отца написано достаточно, чтобы понять, что без дома Блэквуд в деле не обошлось. Подробностей там нет, и я их не знаю, и искать их я не собираюсь.

Истафан смотрел на неё.

— Вы говорите это паладину, — произнёс он.

— Я говорю это человеку, который живёт в моём доме, ест мой хлеб и завтра будет благословлять существо, занявшее место моей подруги детства, — Лилиана подняла на него глаза. — Если вам после этого захочется писать в Кримвальд, пишите. Только сначала доведите дело до конца.

Истафан взял со стола подвеску и повернул её к свече.

— Тогда работаем, — сказал он. — И работать будем вот с этим.

Он положил подвеску себе на ладонь.

— Её носила на шее девочка. Каждый день, несколько лет. Тело её знает, и знает с тех пор, когда в нём не было никакого лишнего присутствия.

Потом он кивнул на медальон.

— А медальон мне не годится. Его тебе отдали своими руками, и отдавала уже эта ваша Иеремия. Это вещь жильца. Дом к ней отношения не имеет.

Он тронул пальцем лист со знаком.

— И это тоже не вещь. Это слово, записанное углём на бумаге. Памяти оно в себе не несет. Но, слава Верее, у нас есть отличный источник памяти.

Истафан повернулся и выжидающе посмотрел на Лилиану. Та не сразу поняла, что речь о ней.

— Я? Источник памяти? — переспросила Лилиана.

— Да, все верно, — кивнул паладин. — Так что у меня к вам будет целый ряд вопросов. Постарайтесь отвечать на них максимально честно, если того позволяют обстоятельства.

Дальше он стал спрашивать Лилиану о детстве. Когда она видела на Беатрис эту подвеску. В какое время года. Что было в тот день. Кто ещё при этом присутствовал и остался ли кто-нибудь из них в живых. Какими именно словами девочка говорила — не о чём, а какими словами.

Лилиана отвечала. Про платье, которое отдала ей, потому что своё у той было мокрое насквозь, и про то, что платье было ей велико в плечах и они обе над этим смеялись. Про вазу в восточном коридоре, разбитую Беатрис на бегу, и про два года, которые Беатрис после этого запрещали бегать по тому коридору, и про то, что она всё равно бегала. Про лето, когда они обе переболели одной и той же горячкой и лежали в одной комнате, и про то, что Беатрис тогда повторяла в бреду одно и то же слово, и слово это было именем её кормилицы.

— Вот оно, — сказал Истафан. — Имя кормилицы. Повторите его, пожалуйста.

Лилиана повторила.

— А теперь скажите мне, знает ли это имя хоть один живой человек, кроме вас.

Лилиана подумала.

— Кормилица умерла, когда мне было десять. Мать умерла раньше. Отца казнили осенью. — она положила ладони на колени. — Нет. Никто.

На этом Истафан перестал спрашивать.

— Достаточно, — сказал он. — Я понял, как это должно работать.

Лазарь перехватил перо поудобнее.

— Тело нельзя заставить вспомнить себя изнутри, — продолжил Истафан. — Изнутри оно уже ничего не помнит, в этом вся суть удержания. Ему надо напомнить снаружи. И для этого нужны три вещи.

Он коснулся подвески.

— Первое. Вещь из той жизни. Её кладут на тело. Это то, что тело узнаёт само, без слов и без понимания.

Потом он тронул лист со знаком.

— Второе. Слово, которым тело в своё время отперли. Им же отпирают обратно. Оно у нас есть, потому что Кир смог его прочесть.

Про возможности перевода своего кольца я ему, естественно, не рассказывал. И наконец он посмотрел на Лилиану.

— Третье. Живой человек, который помнит это тело до вселения.

Лазарь оторвался от листа.

— Поясни, зачем именно человек. Вещь и слово я понимаю. Человека не понимаю.

— Затем, что я телу не сведения передаю, — объяснил Истафан. — Я передаю ему память. А память не записка, её нельзя переписать и отдать. Она лежит в голове и больше нигде не лежит.

Лазарь поднял брови.

— Я читал умирающим их собственную жизнь по бумаге, — сказал он. — Родные приносили, я читал. Проку от этого не было никогда.

— И не будет. С листа выходят слова про чью-то жизнь. Человек слушает и не узнаёт ни одного дня. — Истафан постучал по столу. — Значит, брать надо оттуда, где она лежит, и класть туда, где её не стало. Из головы в тело.

— То есть ты намерен нарушить стабильность сущности тем, что перельешь ей поток воспоминаний из другого тела, как перелил бы кровь? — уточнил Лазарь.

— Нет, это не совсем… — начал было Истафан, но тут же нахмурился. — Вообще-то да,