Обнулённый 6 - Виктор Рэн

Уезжала Иеремия сразу после.

Хальд остался. С ним осталось десять человек — она назвала число сама, не советуясь ни с кем, и по её голосу было понятно, что больше она себе позволить не может. Крич тоже остался, с документами в руках и с местом в совете Лилианы.

Остальные выстроились на южной дороге. Иеремия подошла ко мне у самых ворот.

— Присмотри за ней, — сказала она тихо. — Она упрямая и всё тянет одна, а у неё нет никого, кроме тебя.

Сказано это было без единой фальшивой ноты, и я на половину удара сердца поверил. Этого ей хватило.

Она поднялась на носки и поцеловала меня. При Лилиане, при отряде, при Хальде, при всём посёлке. Губы у неё были сухие и пахли тем алым бальзамом, которым она замазывала трещины.

И в это мгновение в её глазах что-то промелькнуло. Не торжество и не расчёт. Там мелькнуло смущение — чистое, девчачье, испуганное смущение молодой дочери Красса, которую целуют на виду у чужих людей и которой от этого хочется провалиться сквозь снег.

Оно держалось меньше, чем щелчок пальцами.

Иеремия отстранилась, очень довольная собой, и пошла к лошади. В седло она села тяжело, и Хальд придержал ей стремя. Уже сверху она натянула перчатки и посмотрела на нас всех разом.

— Да, чуть не забыла, — произнесла она. — В Анклаве пала последняя оппозиция Трибуну. Мне донесли об этом на прошлой седмице.

Колонна тронулась, и снег заскрипел под копытами первых. Я остался стоять на площади с привкусом чужого бальзама на губах, и вкус этот был слишком приторный.

Потом я повернулся. Лилиана стояла у крыльца, сложив руки, и лицо у неё было такое же спокойное, как всё это утро. Айрис от кузни смотрела прямо на меня, и в ее глазах разгорался огонь. А Векс наконец сняла капюшон и улыбнулась мне через всю площадь, широко и очень недобро.

За зиму я научился держать боевой ритм. Но против того, что меня ждало, он поможет вряд ли.

Колонна ушла, створки затворили, а люди стояли там же, где стояли во время обряда, и смотрели на меня. Половина Косинца и все беженцы до последнего человека.

— Берт, — сказал я. — Уводи всех в дом. Прямо сейчас.

Берт кивнул и пошёл к кузне, и этого хватило. Люди увидели, что отряд уходит с площади, и начали расходиться сами, потому что смотреть стало не на что.

Лилиана спустилась с крыльца, подошла к Кричу и взяла его под руку. До меня долетело только начало: помолвку баронессы Красс полагается подать в Талвег в надлежащей форме, а это родословные обоих домов, титулы свидетелей и опись владений Блэквуд, и советник Ульрих такого не осилит. Крич выпрямился и сразу заговорил про ответственность и порядок. Они ушли в господский дом вместе, и я понял, что Лилиана освободила мне дом отряда, ни о чём меня не спросив и ни разу не посмотрев в мою сторону.

В доме натопили с утра, но за время церемонии внутри было уже не так жарко. Берт сел на лавку и поставил топорик между сапог.

— Поздравлять тебя или сочувствовать, я так и не решил, пока шёл, — сказал он.

— Решишь к весне, — усмехнулся я.

— К весне я забуду, у меня память короткая, — ответил мне Берт улыбкой.

Шу запрыгнула на край стола и заболтала ногами.

— Десять человек Хальда остановились в казарме у северной стены, и старшой у них свой, — сказала она. — Берт, тебе теперь с ним дежурства делить, и он тебе не подчинён.

Векс сняла капюшон и села ближе к огню.

— У нас сначала кусают, а потом целуют, — протянула она. — У вас наоборот, и от этого ваши помолвки выглядят неприлично. — Она вытянула ногу к печи. — Она сказала с седла, что в Анклаве пала последняя оппозиция Трибуну. А ты еще зимой обещал мне, что займёшься Анклавом.

— Проверить её слова нечем, — добавил Лазарь. — Она высказалась перед самым отъездом. Вполне может быть, что сделала это специально, чтобы повести нас по ложному следу.

— Проверять необязательно, — покачал головой я. — Если она сказала правду, Трибуну больше некого бояться у себя дома. Если соврала, значит ей для чего-то необходимо, чтобы мы смотрели на запад. Но двигаться нам нужно в любом случае.

— Какие вообще есть последствия у того, что Трибун остался единоличным правителем Анклава? — повернулся Лазарь к Векс. — Я не слишком хорошо разбираюсь в политических аспектах Анклава.

— Раньше он был один из нескольких лидеров, — Векс слегка сморщилась при одном его упоминании. — Анклав — это перебежчики. Они… мы ушли из Пятого легиона, перевалили горы и сели там, где людей мало. Мой отец основал Анклав. Но Трибун всегда метил на его роль.

Векс сжала губы, явно вспоминая отца.

— А Трибун быстро переманивал людей. Так, что мы не заметили. Сначала у отца отобрали Ставку и посадили туда своего центуриона. Потом тем же порядком забрали Костянку. У каждого центуриона своя земля и свои сержанты, и Трибуну хватало ума менять центурионов, пока на землях не остались только его люди.

— Тогда с кем они там спорили до сих пор? — уточнил Берт.

— С теми, кто Трибуну лично не присягал. Их оставалось мало, и если она не соврала, теперь не осталось никого.

— На две стороны он воевать не полезет, — сказал Берт. — Он же не дурак.

— Отнюдь не дурак. И он силен, во многом благодаря покровителю. Поэтому он попробует откупиться от Легиона. Дезертир откупается одним способом: показывает, что воюет с людьми лучше тех, кто его осудил. Крепости и головы. Больше у Трибуна нет ничего, что Легиону может быть интересно.

Лазарь откашлялся и проговорил:

— И есть ещё одна вещь, о которой в этой комнате знают не все, — сказал он. — Я осматривал Иеремию в начале этой седмицы, когда она жаловалась на кашель. Лёгкие у неё чистые, кожа чистая, никакой болезни я в ней не нашёл. А тело при этом разваливается. До осени это тело не доживёт. Как насчет дождаться весны, когда снег сойд…

— Я не собираюсь ждать весны, — отрезала Векс. — По снегу их посты стоят реже,