Обнулённый 6 - Виктор Рэн

Я слушал и отметил про себя, что никто из них пока не сказал, что делается с тем, из кого забирают память. И какие вообще есть побочные эффекты.

— Хорошо, допустим, — сказал Лазарь. — Тогда опиши мне ритуал по шагам. Что я увижу, если буду стоять рядом.

Истафан подтянул к себе чистый лист и начал чертить на нём углём.

— Беатрис Красс придётся держать руками. И держать всерьёз, потому что рваться будет не тело, а та, что в нём сидит. Эта ваша Иеремия. Подвеску кладут ей на грудь, и сверху на подвеску ложится ладонь госпожи Блэквуд. Кожа, вещь, кожа. Без этой цепочки ничего не выйдет.

Он ткнул углём в лист со знаком.

— Над ней я один раз произнесу вот это слово. Ключ. Оно отпирает тело, и больше от него ничего не требуется.

— Допустим, — сказал Лазарь. — Только мы знаем, как это слово пишется. Как оно звучит, не знает никто.

— Значит, до обряда вы выясните, как оно звучит, — пожал плечами паладин. — Без звука ничего сделать не выйдет.

Он отложил уголь и посмотрел на Лилиану.

— А дальше работаю я. Своей силой я буду вытягивать из вас воспоминание и по цепочке переводить его в тело. Вслух при этом не произносится ничего: ни молитв, ни рассказов. Ваше дело — держать перед глазами один день. Представить себя в нём: что вы видели, чем пахло, что было у вас в руках. Что удержите, то я и заберу.

— И в чём опасность? — спросил Лазарь.

— В том, что я не вижу, какое воспоминание беру. Я чувствую вес, и только вес, — Истафан постучал костяшкой по столу. — А воспоминания сцеплены между собой. Потяну за тот день, когда она отдала девочке своё платье, и следом пойдёт всё лето, в котором это платье было. За летом — зима. Остановить можно одним способом: бросить и начать заново.

— А если госпожа Блэквуд перестанет вспоминать или собьется?

— Тогда мы потеряем половину воспоминаний.

Лазарь отложил перо.

— Сколько воспоминаний придётся перетянуть, — сказал он. — Одно? Десять? Как ты поймёшь, что тело набрало достаточно?

— Понятия не имею. Взвешивать мне нечем.

Я слушал их и думал о другом. Зимой Лазарь сам мне сказал, что удержание требует постоянной подпитки. Значит, всё то время, пока Истафан тянет воспоминания в тело, с другой стороны кто-то вливает в него силу. И чем больше вливают, тем больше придётся вытянуть памяти из Лилианы.

А ещё я помнил площадь в Талвеге. Помнил, как после казни от помоста разошлись красные нити и как основная их часть ушла на запад. Это я видел своими глазами. Если силу в неё вливают оттуда, то это будет какое-то перетягивание каната. Вслух я этого говорить не стал, потому что у меня всё равно не было ответа на простой вопрос: если Иеремию с западом что-то связывает, почему оттуда на неё и напали?

Мы проговорили долго, и разошлись далеко за полночь. Истафан рассказал много, но не спешил раскрывать все практические тонкости. А пока до отъезда Иеремии никто из нас все равно не сделает ровным счётом ничего.

А наутро во дворе начали сворачивать лагерь. Крич завёл про праздничную церемонию. Про чин, про положенный порядок, про то, что баронессу Красс обручают не каждый день и что в Талвеге это делается иначе.

Иеремия его оборвала на третьей фразе.

— Я повторяю, что устала от севера, Крич. Я промёрзла до костей и хочу, чтобы это… торжественное событие побыстрее кончилось. Так что собирай гостей, и давай уже покончим с этим.

Косинец собрался почти в полном составе, и на площади не хватало места. Люди взбирались аж на соседние крыши домов. На лицах и жителей, и беженцев были улыбки. Но я их радости не разделял.

Берт перехватил меня у поленницы, когда я шёл во двор.

— Командир, — сказал он и почесал бакенбарды. — Я в чужие дела не лезу, ты меня знаешь. Но ты хоть понимаешь, на ком женишься?

— Не женюсь. Обручаюсь.

— А это разве не одно и то же?

— Нет, Берт. Разница там примерно как между заставой и крепостью.

Он подумал, нашёл в этом какой-то смысл, кивнул и пошёл вперёд меня.

Мои встали отдельной кучкой у кузни.

Берт стоял, скрестив руки, и смотрел на меня так, словно я проиграл душу дьяволу. Шу устроилась на перевёрнутой бочке, и по её лицу читалось, что она узнала новость первой и успела с ней свыкнуться.

Айрис стояла с прямой спиной и смотрела мимо меня, на знамя. Векс капюшон не сняла. Она стояла дальше всех и ближе всех к воротам, и я за всё время не поймал ни одного её движения.

Крич вынес из дома необходимое убранство. Стол поставили во дворе, у крыльца, и накрыли белой скатертью, а на скатерть поставили две свечи, медную чашу и положили хлеб. В часовне Косинца не поместилась бы и четверть тех, кто пришёл смотреть, поэтому обряд решили проводить под открытым небом. Повозки к тому времени стояли гружёные, и упряжь с них не снимали.

Иеремия вышла последней, в дорожном платье и с непокрытой головой. Она встала напротив меня через стол, посмотрела мне в лицо и глаз не отвела.

Лилиана встала по левую руку от меня, Хальд — по правую от неё. Сначала Крич прочитал торжественное вступление, в конце которого объявил дату свадьбы после конца войны. Иеремия слушала с лёгкой улыбкой и кивнула, когда Крич закончил.

Потом хлеб разломили на три части, и чашу пронесли по кругу. Лилиана выпила свою долю первой и поставила чашу на скатерть сама, хотя подать её должен был Крич.

А затем Истафан начал читать обеты. Он говорил на старом наречии с элементами древнего, и кольцо помогало мне переводить сказанные им слова. Он велел нам сложить правые руки и накрыл их тканью со знаком Вереи. А Звериное чутье подсказало, что он явно использовал какой-то аналитический навык на Иеремии.

Потом Крич поднёс бумаги, Лилиана приложила печать дома Блэквуд, Иеремия — свою, и на этом в Пределе стало одной помолвкой больше. Часть бумаг Крич отложил отдельно, для церкви. Я ждал, что почувствую хоть что-нибудь. Не почувствовал. Всё время, пока Истафан читал, я считал время до обряда и