Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд
— Поздравляю, Татьяна, — на бледном лице Дмитрия расцвела мальчишеская улыбка. — Похоже, что скоро уже мне придется просить твоей аудиенции.
— Если вы продолжите бередить швы, Дмитрий Николаевич, ваша аудиенция пройдет исключительно с уткой и клистиром, — фыркнула я, улыбаясь в ответ.
Глава 41
После декабрьских событий незаметно пролетело три недели. Январь тысяча восемьсот двадцать шестого года встретил нас лютыми морозами и пугающей тишиной. Петербург замер, пока в Петропавловской крепости решались судьбы сотен людей. Но в Странноприимном доме жизнь била ключом.
Смертность в нашем хирургическом отделении упала в три раза, что многим казалось божественным вмешательством. На деле же «богом» являлся обычный спирт, кипяток и моя параноидальная страсть к чистым бинтам.
— Татьяна Степановна, соизвольте взглянуть! — юный Коля Пирогов с сияющими от восторга глазами вытянул меня из кабинета.
Мы вошли в операционную, пропахшую спиртом и эфиром, где лежал мастеровой с раздробленной голенью. Еще месяц назад его бы связали ремнями, дали выпить чарку водки, и он бы кричал до тех пор, пока лекари по кусочкам собирали его ногу. И ему бы еще повезло, если б сердце не остановилось от болевого шока. Сейчас же парень спал, пока Ремез проводил операцию.
— Вы видели? Ему вскрыли надкостницу, а он даже не шелохнулся! — восторженно прошептал Коля, сверкая фанатичным блеском в глазах. — Это же полная победа над людской болью!
Наблюдая за тем, как работают хирурги, я думала о том, что этот мальчишка и остальные именно сейчас перекраивают историю медицины.
— Это феноменально! — поддакнул Гааз, что-то лихорадочно записывающий в своем блокноте. — Мы все меньше походим на мясников, копающихся руками в чужих внутренностях.
Фраза, на которую сам Федор Петрович не обратил внимания, натолкнула меня на мысль, что у лекарей нет нормальных инструментов для работы. Я, конечно, не врач и не инженер, чтобы доподлинно знать, как устроены приспособления для проведения операции, но кое-какие моменты запомнила по картинкам из учебников.
Вечером я попросила Гааза и Ремеза задержаться после смены и разложила перед ними листы с набросками медицинских инструментов.
— Что это за странные крючья? — удивился Дмитрий, рассматривая мои художества.
— Это зажим, — ткнула пальцем в первый набросок. — Он необходим для того, чтобы не перевязывать сосуды пальцами, утопая в луже крови, а пережимать их сталью. А это ретракторы, чтобы раздвигать края раны. А вот это, господин Гааз, — указала на иглодержатель, — позволит вам делать ровные швы.
— Боже мой, дитя! — Гааз аж затрясся от нетерпения. — Если тульские мастера сумеют выковать эти инструменты из хорошей стали, мы превратим лекарское ремесло в искусство.
— Как вам только в голову пришло? — ахнул Ремез.
— Я завтра же отправлю чертежи на свои заводы, — пообещал Дмитрий. — Мы сделаем пробные образцы.
Однако нашу воодушевленную беседу неожиданно прервали. Архип постучался и вошел, бледный как полотно.
— Ваше Сиятельство… Из тайной канцелярии прибыли, с обыском.
Вслед за ним в комнату вошли четверо: офицер в сером мундире и трое солдат. Дмитрий рванулся вперед, полыхая возмущением, но я взяла его за руку, удерживая на месте.
— Ищите, господа, — внутри от обиды и несправедливости все закаменело. — Мы не держим камни за пазухой.
Тайная канцелярия перевернула все шкафы, простучала стены, заглянула в каждую книгу, выискивая доказательства связи с заговорщиками. Один из солдат добрался до моего стола и с торжествующим видом втащил стопку исписанных листов.
— Вот они! Те самые знаки… — выкрикнул радостно, указывая на мои чертежи и схемы дезинфекции.
Офицер выхватил у него листы, вглядываясь в мои записи.
— «Регламент чистоты рук», — прочитал он вслух с недоумением. — «Сортировка больных по степени тяжести» …
Перелистывая страницы, проверяющий находил только инструкции по санитарным нормам и графики проветривания палат.
— Это что, шутка? — посмотрел на меня с недовольством. — Где списки южан? Где манифесты?
— Это и есть мои манифесты, — я усмехнулась. — Если мытье полов кажется вам государственной изменой, то арестовывайте немедленно.
Офицер хмуро взглянул на чертежи скальпелей, после перевел взгляд на бледного Дмитрия, гордо вскинувшего голову. В его глазах отразились растерянность и разочарование. Они даже подкладку у кресел проверили, но так ничего не нашли.
— Мы забираем это для изучения, — буркнул он, указывая на записи о гигиене. — До выяснения.
— Боже, я думал, это конец! — Гааз шумно выдохнул и перекрестился.
— Они все еще видят в нас врагов, — Дмитрий покачал головой.
— Ничего, — я успокаивающе пожала его руку. — Пусть изучают. Может, хоть руки научатся мыть.
Следствие над заговорщиками, которое в моем времени затянулось на месяцы, в этой реальности неслось вскачь. Бенкендорф, подстегиваемый моими пророчествами, заставлял следователей работать на износ.
Мои записи, который Анна так неосторожно передала брату, подлили масла в огонь. Когда подтвердились даты перемещения арестованных из Тульчино, а в домах заговорщиков были вскрыты указанные мной тайники, скепсиса в Зимнем поубавилось. Я оказалась права во всем.
В конце января грянули первые приговоры. Нас с Дмитрием защитил Милорадович, чей голос в государственном совете весил больше любого манифеста, и мои «медицинские откровения».
Николай I после долгих раздумий решил, что пять трупов на виселице — не лучшее начало для правления. Если казнь мятежников превратит их в мучеников, то лучше сразу лишить предателей этого нимба.
Рылеев, Пестель и Муравьев остались живы. Их разжаловали в солдаты и приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь. Остальным тоже достались разные сроки каторги.
Дмитрий выхлопотал свидание с Рылеевым перед тем, как его отправили к месту заключения. Я сама напросилась поехать с ним, желая приободрить великого поэта и указать ему, что не все потеряно. С собой собрала узел с теплой одеждой