Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд
Петропавловская крепость встретила нас стылым холодом казематов. Тяжелые засовы лязгали с безнадежной обреченностью, а мрачные коридоры вызывали подспудный страх, что однажды попав сюда на волю уже не вырваться.
Пропуск, подписанный Бенкендорфом, позволил нам беспрепятственно миновать караулы, и попасть в камеру Кондратия Рылеева.
Внутри было тесно и темно, единственной узкое окошко едва пропускало внутрь тусклую полоску света. Поэт и заговорщик сидел на койке, кутаясь в тонкое одеяло. Сейчас он выглядел смертельно усталым человеком с обреченным взглядом в глазах.
Дмитрий замер у порога, с тревогой глядя на старого друга. Между ними выросла непреодолимая стена из крови, предательств и разных судеб.
— Кондратий Федорович, я привезла вам вещи, — первой нарушила гнетущую тишину.
— Ты — та самая Татьяна, — произнес Рылеев бесцветным голосом. — О тебе в крепости говорят, как об ангеле. Говорят, ты отвела от нас руку палача.
— Не я, — покачала головой. — Государь принял это решение. Возьмите! — протянула томик его же стихов, изданных недавно. — В Сибири вам понадобится напоминание, кем вы были до того, как решили поиграть в политику.
— К чему это теперь? — Рылеев коснулся обложки дрожащими пальцами. — Мы проиграли. О нас позабудут раньше, чем мы доберемся до Иркутска.
— Вас не забудут! — заверила его с жаром. — Ваши стихи будут учить в школах через сто и двести лет. Дети будут декламировать «Думы», а историки — спорить о ваших помыслах. Вы уедете, но ваше слово останется здесь, в граните этого города. Вы победите время, Кондратий Федорович, а это важнее поражения на площади.
Рылеев взглянул на меня с изумлением, даже с испугом. В тюремной камере мои слова звучали, как безумное откровение. Поэт порывисто прижал книгу к груди, а в его глазах на мгновение вспыхнула прежняя искра увлеченного человека.
— Прощайте, Кондратий, — кивнул ему Дмитрий.
Мы вышли из темных подземелий на морозный воздух и остановились неподалеку. Граф долго смотрел на темные стены крепости, прислонившись к парапету моста.
— Ты изменила их судьбу, — произнес он глухим голосом. — Спасла пять жизней, переломив волю императора. Вырвала врагов из лап смерти.
— Они мне не враги, — я плотнее запахнула тулуп и подняла воротник, спасаясь от пронизывающего ветра. — Эти люди хотели как лучше, но не понимали, как обойтись без крови.
Дмитрий повернулся ко мне, обжигая взглядом, полным такого неприкрытого восхищения, что мне стало не по себе. Ни один человек так на меня не смотрел, ни в моем прошлом мире, ни в этом пугающем настоящем.
— Идемте домой, Дмитрий Николаевич, — я мягко улыбнулась, касаясь его руки, затянутой в перчатку. — Вам противопоказаны столь длительные прогулки. Не хватало еще простудиться на морозе.
Глава 42
Встреча с Рылеевым напомнила, что многих ошибок можно избежать, если вовремя позаботиться об этом.
Из тяжелого периода Сенатского восстания Россия вышла с гораздо меньшими потерями, чем в моем времени. Но впереди были новые знаковые события, которые кровью впишут в историю.
До осады Севастополя и позорного Парижского мира оставалось почти тридцать лет. И чтобы избежать негативных последствий, начинать перемены следовало уже сейчас.
Вечером я бесцеремонно вторглась в кабинет Дмитрия, который полулежал в кресле перед столом, заваленном грудой бумаг. Я решительно отодвинула их в сторону и положила перед ним большой лист бумаги.
— Нам недостаточно мыть руки, — огорошила его с ходу. — Медицина спасет тысячи жизней, но промышленность будет влиять на миллионы. Смотрите!
Я нарисовала железную колею и схематично изобразила паровоз Стефенсона. Прямая линия соединяла две точки — главные артерии страны.
— Что это? — Дмитрий с удивлением уставился на мои каракули. — Дорога? Но у нас уже есть тракт.
— Это чугунка, Дмитрий Николаевич, — железная дорога. И паровые машины, которые пролетят расстояние от Петербурга до Москвы за сутки без оглядки на распутицу, усталость лошадей и капризы погоды. Представьте военные полки, переброшенные из столицы на юг за три дня. Провиант, который не гниет в обозах. Пушечные ядра, которые подвозят к пушкам быстрее, чем враг успевает перезарядить ружья.
Я знала, что первая железная дорога появится в России лишь в тридцать седьмом году, и то — игрушечная, до Царского села. Но времени на подобные игрища у страны не было.
— Ты предлагаешь заменить лошадей паром? — Дмитрий смотрел на чертеж с настороженностью. — Подобное строительство потребует невероятных вложений. Это миллионы рублей, иностранные инженеры…
— Не только иностранные, — возразила ему. — В России тоже умельцев хватает. Например, отец и сын Черепановы — гениальные инженеры с Урала, крепостные заводчиков Демидовых. Мы должны их привлечь к созданию сети железных дорог. Паровые машины понадобятся на заводах, в шахтах, на флоте. Если не построим пароходы сейчас, англичане расстреляют наш парусный флот подчистую.
Через два дня Дмитрий представил мои чертежи Николаю. Он взял меня с собой, но я осталась в приемной, кусая губы в волнении и прислушиваясь к голосам за дверью.
Шереметев представил проект, как результат наших совместных изысканий. Этим он не только прикрывал меня, но и делил ответственность, которая могла обернуться ссылкой в Сибирь.
Я уже раздумывала над тем, как проникнуть в кабинет и хотя бы краем уха услышать, что государь думает о нашем проекте, как дверь с шумом распахнулась. Дмитрий вышел от Николая с таким видом, будто только что сразился с ним на дуэли. Следом показался император, сжимая в руках мой чертеж.
— Граф утверждает, что чугун выдержит вес десяти дилижансов, — сухо произнес он. — Но я слышал, что при скорости двадцать верст в час у людей будет лопаться мозг и открываться кровотечение. Это опасная затея, Дмитрий Николаевич, дорогая и весьма сомнительная.
— Ваше Величество! — не выдержала я и шагнула к нему, нарушая все правила этикета. — Когда-то и кареты считались бесовщиной. Но мир ускоряется. Если Россия не побежит,