Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов
* * *
Утром Пятница разбудил меня истошными нечленораздельными криками. В первую минуту я даже пожалел, что вчера не решился его пристрелить. Встал и пошел к нему, про себя кроя его на чем свет стоит. Он полусидел на тряпках, из которых я в прошлый раз соорудил для него постель, с закрытыми глазами и кричал:
— Эй! Эй! Эй!
— Ну, чего тебе?
Открыл глаза и посмотрел на меня, явно не помня, что мы уже виделись.
— Это... я... где?
— У меня.
— А-а... А ты... кто?
— А какая разница? Кормлю, пою, вытираю за тобой. Чего еще тебе нужно?
— Ни... ничего...
Пятница устал и лег обратно. Я подождал, не скажет ли он еще чего-нибудь, но он молчал. Я уже собрался уходить, но потом мне пришла в голову мысль, что для Пятницы он слишком малосимпатичен.
— Как тебя зовут?
Он пошевелился, брови его задвигались, как будто он то недоумевал, то обижался.
— Меня... зовут? Не... не знаю. Не помню я.
Замечательно, у него еще и амнезия. Ну, и что мне делать с этим венцом природы?
— Есть хочешь?
— Не-а.
— Голова болит?
— Угу-м. Воды дай.
— Нужно говорить «пожалуйста».
— Чё?
Я махнул рукой и принес ему воды. «Спасибо», естественно, тоже не дождался.
— Туалет вон там. Хватит уже под себя ходить.
— Да пошел ты...
— А будешь ругаться — пристрелю, — я показал ему пистолет. Он скосил на него глаза, тут же охнул от усилившегося головокружения и сполз на лежанку. Не знаю, насколько его впечатлило мое оружие. Дрессировка по методу ветхозаветного Яхве: сперва страхом, потом лаской. До времени ласки я, боюсь, не доживу.
Вечером — новая морока: собратья Пятницы, оставшиеся во дворе, нашли очередной способ нагадить мне. Трое из них, вооруженные пистолетами, забрались на крышу корпуса напротив и принялись палить по моим окнам. Разбили почти все стекла, повредили лампы. К счастью, не задели проводку, так что пользоваться электронными каталогами я могу. В библиотеке стало холодно от осеннего ветра и сквозняков. Ублюдки! У меня ведь нет по-настоящему теплой одежды, только свитер и плед, а температура на улице по ночам уже падает до нуля... Не знаю, насколько меня еще хватит при такой жизни: у меня поясничный ревматизм. Позволил себе внутрь несколько глотков бренди, это хоть ненадолго создало иллюзию тепла. Закутался в плед и читал Библию, раз уж она мне сегодня пришла на ум. Думал о том, что мое школьное и институтское образование приучило меня смотреть на Библию и Коран как на чисто культурные явления. Дескать, были такие книги, которые так или иначе отразились в мировой культуре. Навскидку вспомнил около тридцати картин на библейские сюжеты, штук пятнадцать книг... Как и почему отразились — странно, что я никогда не задавался этими вопросами. Почитав Новый Завет, пришел к выводу, что рассматривать разные священные писания только с культурологической точки зрения — примерно то же, что забивать гвозди микроскопом. Поколения людей жили по этим законам! Как они ухитрялись это делать, мне, впрочем, до сих пор непонятно, так же как и то, зачем Христос пошел на крест. Ну и хари, должно быть, Его в этот момент окружали! Наверняка очень похожие на тех уродов, которые разбили мне сегодня окна. Нельзя любить и прощать врагов, ну нельзя! Они от этого наглеют. Вот «око — за око, зуб — за зуб» я понимаю. А как же иначе-то? Даже представить смешно, честное слово.
Пятницу всю ночь выворачивало, хотя он не ужинал. Где-то до четырех утра я еще повозился с ним, но потом почувствовал, что ноги меня уже не держат. Выпил нитроглицерин и лег. Проснулся поздно, долго не хотел вставать, потому что представил, что там творится у Пятницы. Страшно не хотелось убирать. Что я, нанимался, что ли, за ним ухаживать? Он бы, поди, для меня и десятой доли этого не сделал. Нет, надо было пристрелить его до того, как он начал разговаривать. А сейчас — как пристрелишь?
Чувствовал я себя отвратительно, даже не стал готовить завтрак. Пожевал безвкусную булку из открытой вчера вакуумной упаковки. Только к обеду собрался с духом и пошел к Пятнице. Хлев, настоящий хлев! Почему я не умею спокойно жить посреди бардака? Это Тильда меня приучила. Посмотрела бы она на меня теперь...
— Сколько тебе лет?
— Не помню. А какая, на фиг, разница?
— А где твои родители? Они живы?
— Чё им сделается! Чего ты пристал, старый пень? Давай жрать, что ли...
— Перебьешься пока. Я тебя кормить не обязан. Могу вообще не кормить.
— Да? Да я тебя...
Просто удивительно, какие помои могут литься с человеческих губ!
— Ну-ну, только попробуй! Забыл, что я тебя в любую минуту могу пристрелить?
— Ну и давай! Давай стреляй, ты...
Я не выдержал, достал пистолет и выстрелил. Метил мимо, разумеется, но пуля срикошетила и поранила Пятнице ухо. Он взвыл, открыл было рот для новых ругательств, но увидел, что оружие по-прежнему у меня в руках, и подавился словами.
— Значит, так. Мы с тобой тут только вдвоем. Твои дружки тебе на помощь не придут, лестница-то взорвана. Еды у меня мало, я ее экономлю. Если мне покажется, что ты ведешь себя как-то не так, больше не получишь ни крошки хлеба и ни глотка воды. Понятно?
— Ууаа-уууыыы!
— И нечего держаться за ухо: покровит и перестанет. Царапина.
— Отстаааань! Ууыыы!
Я отстал. Пошел приготовил обед и со злорадным удовольствием съел его сам. Пятница временами подвывал за дверью, звуки то приближались, то отдалялись. Кажется, он пытался путешествовать по залу на четвереньках. Нужно будет запереть двери на ночь. Общаться с ним мне больше не хотелось, я только отнес ему воды, а потом сел слушать Шопена. Светлая, летняя музыка! Как неуместна она была в полутемном, гулком зале, где гуляли осенние сквозняки... Примерно так же, как неуместны любовь и прощение в мире, где люди не приучены испытывать благодарность к кому бы то ни было.
В сумерках услышал какие-то крики, совсем близко. Оказывается, Пятница добрался до разбитого окна в соседнем зале, высунулся в него и