Плотоядный: Вожделение плоти - А.К. Хёртс
Сначала Леон не хотел понимать, что с ним произойдет, поэтому я свернул на маленькую стоянку и взял его прямо у машины. После этого он поверил всему, что я ему говорил. Бедный мальчик был в шоке, почти не разговаривал, просто смотрел в одну точку и трясся, как одна из тех крошечных собачек. В какой-то момент он начал хныкать, выть и умолять. Терпеть не могу такое, особенно если это длится дольше трех минут. Для начала я заткнул ему рот - кажется, его собственными трусами, - чтобы он замолчал. Прежде чем отвести мальчишку в его апартаменты, я зафиксировал его на специальном стуле и вырезал ему язык, на всякий случай. Не хотел выслушивать второй раз это жалобное хныканье. Можно, конечно, ограничиться только кончиком языка, а не вырезать его целиком, но и этого было бы достаточно, чтобы заставить замолчать. Но я подхожу к делу основательно - захватываю мышцу специальными щипцами, которые пронзают его шипом, и вытягиваю так далеко, как только возможно, фиксирую и отрезаю как можно дальше. Остановку кровотечения берет на себя электрический коагулятор - прибор, мгновенно запаивающий сосуды, чтобы остановить кровь. Воняет, конечно, невыносимо, но нужно потерпеть. К тому же запах жареного языка потом все компенсирует. Я люблю язык, но возни для такой маленькой порции слишком много. Лучше извлечь язык из свежезабитого. Тогда он примерно вдвое длиннее того куска, что получаешь обычно.
Ох, я все говорю и говорю, а дел еще много. Но тема языка еще не исчерпана. Мне еще есть что сказать об этом.
Еще ребенком я любил есть язык. Меня возбуждало держать во рту, жевать и глотать то, что раньше служило другому для приема пищи. Я, разумеется, никому об этом не рассказывал, но бабушка понимала меня и без слов. Каникулы, а иногда и выходные, я проводил у деда с бабушкой на ферме. Когда я смотрел на рождение животного, мне всегда хотелось в конце пребывания съесть хотя бы одного детеныша. К счастью, чаще всего мне это позволяли, даже если выбранной скотине можно было бы пожить еще немного, но какая, право, разница - парой дней больше, парой меньше. Наблюдать за забоем для меня всегда было величайшим удовольствием, лучше Рождества.
- Дед, когда ты снова будешь резать? - этим вопросом я доставал деда постоянно.
Я так жаждал увидеть чью-нибудь смерть, что, наверное, иногда казался ему жутковатым: он часто смотрел на меня задумчиво. Бабушка понимала меня лучше. Она сама была большой любительницей мяса, и когда нам этого хотелось, она даже ночью, когда дед уже спал, отправляла меня в голубятню за двумя молодыми голубками, что я, разумеется, с радостью делал. Возможность решать, кому жить, а кому умереть, была для меня одним из величайших переживаний. Ничем другим она не могла бы доставить мне большего удовольствия. От бабушки я узнал и то, что голубю не стоит просто сворачивать шею: он становится вкуснее, если засунуть ему голову под собственное крыло и дать медленно задохнуться. Она называла это "кровавым голубем", и это было поистине восхитительно. У бабушки я многому научился, и ее сборник рецептов у меня до сих пор.
- Принеси мне одного козленка, - говорила она всякий раз, когда видела, как я снова проголодался. - А я отложу тебе твои любимые части.
Имелись в виду язык, яички, мозг и сердце. Она понимала меня как никто другой и к тому же чудесно умела готовить эти деликатесы. Ферма была для меня раем на земле. Я любил играть с животными до того, как их зарежут, особенно с малышами. У меня никогда не возникало проблем с тем, чтобы наслаждаться жарким из кролика, только потому, что перед этим я тискал пушистого зверька. Совсем наоборот. Дед всегда отрезал мне уши и лапки кролика на память, и я тайком гладил их в кармане штанов, пока ел мясо. Особенно я любил ягнят. Эти малыши были такими милыми на вид и любили со мной играть.
В один год мне посчастливилось выкармливать ягненка из бутылочки. Он был ручным и всегда подбегал ко мне, стоило ему меня увидеть. Я часто гладил его и возился с ним. Когда бабушка велела выбрать ягненка на забой, я, не колеблясь, выбрал своего. Я при каждом кормлении рассказывал ему, для чего он существует и что однажды я его съем. Я предвкушал нежное мясо и, ухаживая за ним, уже чуял запах жареной баранины. Я всегда осознавал, что эти животные предназначены для еды. Их судьба - попасть в наши желудки. Только для этого они и рождались.
Я обожал ловить визжащих поросят и с удовольствием насадил бы их на вертел живыми. Я сворачивал курам шеи и радовался, когда слышал хруст.
Моя маленькая двоюродная сестра Марлен была совсем другой. Она была на несколько лет младше меня и тоже приезжала к деду с бабушкой на каникулы. В отличие от меня, она всегда поднимала страшный вой, когда дело доходило до забоя, плакала и время от времени пыталась спрятать животных, чтобы спасти их. Заметив это, я вытаскивал животину из укрытия и убивал у нее на глазах или с гордостью возвращал деду. Она, понятно, терпеть меня не могла, ревела от злости и кидалась на меня с кулаками, но соперницей мне была совершенно неважной.
Бабушка всегда сажала нас с Марлен в одну ванну, хотели мы того или нет. Так мне удавалось рассмотреть худенькую девочку поближе. Она была чертовски тощей! Руки - как палки, на грудной клетке я мог пересчитать каждое ребро. Кожа да кости. Я задумал откормить ее, чтобы она нагуляла немного жирка. С того дня ей доставались мои сладости, и я пичкал ее бабушкиным домашним пирогом. Часто она не хотела есть, и мне приходилось ее заставлять. Когда я потом ощупывал ее живот и чувствовал, какой полный у нее желудок, меня охватывало очень странное, но приятное чувство. Я все чаще мечтал зарезать Марлен, когда она станет достаточно толстой.
Однажды я