Нехороший дом - Александра Назарова
– Ну, чего нахохлилась, птичка-синичка? Я уж не стала тебя будить, все-таки первый день на новом месте. Жених-то приснился, нет? Ну садись, чаю тебе нальем.
Вместо того чтобы взять кружку из рук одной из девочек, Сашка спросила:
– А кто у меня под дверью ходил?
На секунду в столовой стало тише, а потом Дима фыркнул: – Да мы все ходили. Умыться, там, в туалет…
– Нет, вот только что, – перебила Сашка. – Кто по коридору бегал?
Девчонки переглянулись, одна пожала плечами:
– Саш, да мы все тут были. Минут двадцать уже сидим. Никто там у тебя не бегал.
Ирина Пална забрала зависшую чашку, поставила на стол и пододвинула Сашке.
– Да это все дом старый, половицы сохнут и трещат, не обращай внимания. Лучше чаю попей. И собираться будем, пора уж с местным населением знакомиться.
Сашка кивнула, опустила взгляд в чашку и брезгливо поморщилась. В мутном чае плавал клочок черной шерсти.
Дышит. Сашка понимает, что все-таки дышит. Воздух для вечера неприятно теплый, как молоко под мерзенькой тонкой пленкой, он с трудом проходит через ноздри. В спину упирается шершавая земля, пучок травы колет голую поясницу. Сашка ерзает, чтобы поправить задравшуюся футболку.
– Исаева, ты как? В больницу тебя тащить или не надо?
Сашка хочет открыть глаза, но они, странное дело, уже открыты. Тогда она фокусирует взгляд на лице напротив. Сначала видит насупленные брови, потом губы, щеки, челку, подбородок. Черты одна за одной собираются в Диму.
– Не надо в больницу. Я уже норм.
Дима вздыхает и протягивает Сашке руку:
– Поднимайся тогда. Не надо было тебе, наверное, ехать с этой твоей клаустрофобией.
Сашка упирается ногами в землю и встает:
– Да не было у меня никогда клаустрофобии, Дим. Это все дом, он меня душит.
– Да не душат никого дома, Исаева. – Дима машет рукой, а потом наклоняется и говорит тише и даже как будто мягче: – Сходи к психотерапевту, как домой вернешься. Может, у тебя травма какая.
– Может, – послушно повторяет Сашка. – Схожу.
Дима неловко треплет Сашкино плечо:
– Вот и молодец. Хорошо, что послезавтра уже уезжаем. Продержись еще сутки без обмороков, ладно? И по темным углам не смотри, а то опять на тебя эти твои черные кошки набегут.
– Не кошки, а котята, – зачем-то поправляет Сашка, а затем глубоко вздыхает и идет в дом. – И они не мои. Я их не выдумала.
«Не трогайти черных котят». Сашка фыркнула. Среди других надписей про каких-то «казлов», «тюбеков», «предурков» и их матерных синонимов черные котята смотрелись странно и даже драматично, потому что были не просто написаны, а прямо-таки выцарапаны в двери туалета. «Предурки» кружили вокруг царапин, но не смели залезть на них даже хвостиком. Интересно, почему котят нельзя трогать.
Сашка из чувства противоречия провела пальцем прямо по надписи, а потом откинула щеколду и вышла в холл. Как вообще можно удержаться и не потрогать котенка? Странные здесь живут люди, конечно. Сашка зашла в комнату, которую делила с Ириной Палной. Что было даже и неплохо: никто не ржал над ухом по ночам, не выпрашивал расческу, блеск для губ и старушек, которых ты сама кое-как нашла и уговорила на интервью.
– Ирина Пална, как вы считаете, а надписи в туалете – это тоже фольклор?
Ирина Пална оторвалась от книги:
– Конечно фольклор, птичка моя, но не по нашей части. Не трать свое время. Лучше сосредоточься на быличках.
– Там про черных кошек написано, это же как раз что-то вроде?
– Видела-видела, да. Но это скорее запрещающая примета, такие в этом году мы не записываем.
– А что тогда с ними делаем?
– Ничего. Просто не нарушаем запрет.
Голос Ирины Палны прозвучал непривычно громко. Строгое «не» отскочило от стен и ударило в Сашку в лицо.
– Ладно, я поняла, котят не трогаем.
– Птичка моя, ну как ты, лучше? – Ирина Пална встречает Сашку на пороге дома и обеспокоенно заглядывает в лицо.
Сашка спешно кивает, пытаясь скрыть правду. Незачем волновать старушку, всего одну ночь перетерпеть осталось, и все. Ирина Пална кивает в ответ, хватает Сашку под локоть и ведет за собой:
– Все равно ты бледненькая. Да, непорядок, надо тебе отдохнуть как следует. Вот что, на бабью вечерку сегодня не ходи. И не спорь, пожалуйста.
Сашка сглатывает и не спорит. На споры у нее нет сил. У нее нет сил уже ни на что, дом забрал все.
– Серафима Андревна, а вот про русалок у вас тут рассказывают? – спросила Сашка и на всякий случай бросила взгляд на зеленую лампочку диктофона.
Серафима Андревна оторвалась от грядок и ответила, тщательно округляя каждую «о»:
– Про русалок-то? А как же! Правнучка рассказывает. Про эту, как ее, Ариель. Позвать, че ли?
– Нет, не надо, спасибо. – Сашка с трудом удержала на лице вежливую улыбку. – Нам былички нужны, про кикимор, домовых. Ну, страшилки местные…
Серафима Андревна вытерла руки о передник и задумчиво посмотрела на Сашку:
– Это вон, к Егорне через дорогу, она такую белибердень-то любит. А я только одну страшную историю знаю настоящую.
– Расскажите, пожалуйста!
Где-то вдали крикнул петух, залаяла собака. Сашка терпеливо ждала ответа, стараясь не морщить нос от запаха навоза. Серафима Андревна колебалась недолго:
– Так вы, практиканты, в ней живете. В доме этом, общежитие которое. Душно небось там, да?
Сашка едва не выронила диктофон.
– Душно, – осторожно сказала она. – Очень.
Серафима Андревна кивнула:
– Оно и будет душно. Дом-то не пустой, воздуха на всех и не хватает.
– В смысле? – Сашка сразу же пожалела, что спросила.
– Раньше тут староста жил с семьей. Богатый был, ох и богатый. Дом себе среди деревенских изб устроил с резьбой, с окнами большими. Гордился им незнамо как. За гордость-то свою и получил.
– Как получил? – По Сашкиной спине пробежал холодок.
– Когда власть менялась, его первого-то и взяли. За дом да за хозяйство. Сказали, кулак, жена его – кулачиха, а дети – кулачата. – Старушка пожала плечами. – Так всех в их же доме и расстреляли. А сам дом отдали сначала под школу, потом под склад, потом еще под че, не помню уж.
Старушка вдруг наклонилась к Сашке ближе и понизила голос:
– У них еще кошки были. Черные, много. Я сама-то не помню, малая была, это мамка рассказывала. Все время по подоконникам лежали, грелись на солнце. Старостиха их любила, говорила, дом стерегут.