Нехороший дом - Александра Назарова

Психолог, наверное, назвал бы это гиперопекой. С другой стороны – семь минут быстрым шагом до метро. Плюс Андрей вызвался помочь выбрать увлажнитель, а бабушка обещала ей «короля кубков».

Она падает, падает, падает. Каждый день, без конца и без края, ее шея вдруг искривляется, взгляд назад, за толпу, за ее вытаращенное многоглавие, может кто, кто успеет, кто-то вытянет руку и успеет ее схватить? Нет, кто-то кричит, кто-то рвется вперед, но она уже падает, падает спиной на рельсы, падает с фарфоровой маской ужаса на лице.

Мия зажмуривается и все равно видит, как девушка падает, в один оглушительный миг ее тело растворяется под колесами состава, и остается только красная, красная линия.

Бесчисленно и бессмысленно Мия крутила одно и то же – что, если бы она успела? Что, если бы она набрала нечеловеческую скорость и схватила ту серолицую девушку за руку, рванула и выдернула в жизнь?

«Погибшая была в состоянии алкогольного опьянения». Но Мия была уверена: это не так. Если бы Мия догадалась раньше, если бы заметила ее шаткую походку, она, может (но это не точно), сейчас бы спокойно спала.

Если бы Мия, именно Мия не глядела в ее белую шею на эскалаторе – белый пушок и мальчишески подбритый затылок, если бы Мия не врезалась в ее рюкзак, спрыгивая со ступеней – скорее-скорее, нужно влететь в распахнутые двери вагона, эх, не успела, – если бы Мия не стояла так близко, не столкнулась, не выдохнула почти ей в лицо свое «Извините», может, она бы поверила, что виноват алкоголь. Или рюкзак, тяжеленный, спортивный. Говорила ей бабушка, барышням не стоит носить рюкзаки.

Разве Мия могла подумать, что выпитое, если оно вообще было, настолько ударит этой барышне в голову, а рюкзак будет столь непомерен, что шаг или два – или сколько их было? – неосмотрительный шаг станет последним, опрокинет прямо в серую пасть, под вагоны?

Может, Мия могла что-то распознать и повернуть вспять? Может быть, вернулась бы к эскалатору, туда, где людской поток устремляется на поверхность, в город, в солнечный майский день. Перехватила, отвела в сторонку, спросила, нужна ли помощь? Может, эта девушка, если бы Мия вывела ее к солнцу, может, эта девушка бы вдруг опомнилась, и зарумянилась, и посмотрела бы кругом…

Вдох-выдох, вдох-выдох, люди вливались, их заглатывали сначала стеклянные двери, потом автоматические двери вагонов, вагоны уносили людей туда не знаю куда, но им на смену заплывали новые, и так целый день.

* * *

Ласковый май сменился подозрительным – «Глядите, и вправду глобальное потепление» – жарким июнем. Серая девушка все оглядывалась, искала, не находила и падала. Падала, падала, падала. Нежным призраком, через которого видны красная линия и белые буквы названия на двух языках.

По утрам, когда Мия шла в конец платформы, чтобы сесть в первый вагон – меньше придется стоять в очереди на эскалатор, – она иногда задерживалась у мозаичного панно, главного украшения станции. На нем разворачивалась эпическая картина. Картина вечно движущейся советской жизни: жнецы сияли улыбками в золотом пшеничном поле, зубастые механизмы завода смирялись перед инженером в синей робе, школьницы в белых фартучках голубками летели к распахнутым дверям школы. А впереди размашисто-огромная, с крепкими мускулами и высокой грудью, на зрителя шагала женщина. Шагала уверенно, простирая одну руку к светлому будущему, а другой удерживая младенца на плече.

«Ерунда какая, разве кто-то носит детей так?» – промелькнуло как-то у Мии. Но она тут же отбросила мысль. С бледно-каменной Мадонной нельзя было спорить. Можно было только сложить перед ней орудия, вознести к небу серп и молот и, как стайка пионеров, застыть навеки у ее ног.

Все вокруг, думала Мия, ничем не лучше тех, вечно движущихся, никого не замечающих, тех счастливых истуканов на картине. За движением жизни не помнящих чужого горя. Мия могла бесконечно любоваться этим панно. И бесконечно хотеть размозжить его на миллион драгоценных осколков.

Прошел месяц, прошло сорок дней. Призракам пора раствориться и оставить в покое живых. Но они остались. Жаркий июнь растворился в июле. Город, распаренный и разморенный, казался Мии чужим.

И только серая девушка, утром и вечером, серая девушка оглядывалась и падала, хоть гляди, хоть жмурься. Но Мия знала, каждый день она будет видеть одно и то же: она падает, падает, не дождавшись чего ждала.

Серая девушка теперь появлялась не только на краю платформы. Она встречала Мию у эскалатора, а Мия закрывала лицо руками и шагала сквозь нее. Или вечером, когда Мия долго кружила по району, не решаясь подойти к станции, пока не видела, что скоро стеклянные двери потухнут и закроются до утра, – тогда, в безлюдии, серая девушка стояла посреди платформы, стояла спиной. Но стоило Мии спуститься с эскалатора, она трогалась с места и летела стремительно прочь, врезаясь, сливаясь с красно-золотым панно.

Наступил август. Мия почти свыклась. И с городом, который изменил своему нутру. И с призраком, который провожал ее на работу и встречал после нее. А потом рабочий день заканчивался, в полубреду Мия закрывала смену, оставляла свой маленький, но хорошо кондиционируемый кофейный уголок и выходила в лето. Она перестала бороться. Шла напрямик к метро. Ближе к девяти город уже терял краски, но все еще ощущался горячим и влажным и горел капелькой пота между лопаток. Мия вплеталась в толпу, текла, текла вместе с ней и просыпалась только на ступенях этого желтого храма, увенчанного пятиконечной красной звездой. Мия вздыхала, будто пыталась втянуть в легкие весь живой июльский вечер, вздыхала и толкала стеклянную дверь.

Он был всегда одинаковым, этот подземный мавзолей. Зимой и летом, ровным холодом обдавал лицо, губы от его дыхания становились сухими и хотелось пить, а в глазах, уставших за длинный рабочий день, появлялся песок. Всегда блестел торжественный безмолвный хрусталь на люстрах в вестибюле, и тихий свет исходил от стройных рядов его ледяных колонн.

Но сегодня что-то было не так. Мия почувствовала какую-то странную дрожь еще на улице, на ступенях, она вошла, и дрожь стала сильнее, и язык прилип к небу, и невозможно было сглотнуть. Мокрое пятно между лопатками холодило кожу, Мия втянула шею, будто пытаясь спрятаться вглубь себя, меньше чувствовать, как станция дышит, впуская и выпуская людей.