Нехороший дом - Александра Назарова
Толпа разделилась надвое, а Мия пошла прямо, ближе, ближе к источнику музыки. Из-за огромного инструмента виднелся высокий хвост с резинкой-бантиком. Женщина-девочка с блаженным лицом. Тонкие пальчики бегали по клавишам. «Хотите оставить донейшн?» – подлетел к ней кто-то сзади. Мия только открыла рот, только потянулась к сумке, как музыка оборвалась. Мия обернулась. Кровь. Черная капля упала на белый мраморный пол. Блямс. И еще одна капля упала на белые клавиши аккордеона. Мия заморгала: это сон, просто сон, снова ей чудится странное.
«Эй, что с тобой? – тот же голос, что спрашивал про донейшн. – Погодите, отойдите, эй, Даша?» Другая девушка, тоже с хвостиком на макушке, затрясла тонкие Дашины руки, высвободила из них инструмент, он стукнулся о белый мрамор с почти животным рыком. Будто недовольный пес, охраняющий хозяйку.
«Ерунда какая. Кровь из носа? Не ела, что ли, сегодня?» Даша замотала головой, подруга зажала ей нос какой-то тряпочкой. «Ты что, это же для инструмента. – Даша запрокинула голову. Добавила, понизив голос: – Нормально я уже. Не парься». Мия поняла: надо отойти. Развернулась к своей стороне платформы. Быстро зашагала прочь. Жаль музыкантку. Жаль, что не доиграла песню. Вздрогнула, спину жег чей-то взгляд. Но девушки не смотрели на нее. Даша поправляла на фронталку волосы. Другая – вытирала кровь с клавиш. Никто на Мию не смотрел.
Она смотрела на красную линию на белой стене. И считала дни. Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят. Шестьдесят шестой день с момента трагедии. И, кажется, сегодня утром она не видела серой девушки, падающей на рельсы.
Мия шагнула в вагон. Это был поезд старого типа. Такой же, как те, что были в ее детстве. Желтые стены. Липкий дерматин за спиной. Пахнет каким-то стухшим клеем и землей. В мутном, тошнотворном дребезжании вагона Мию клонило в сон. С одной стороны был прохладный металлический поручень, к которому так сладко прижаться лбом, с другой… мамина шуба? Мама? Мамы нет три, четыре, пять лет… Но Мия помнит. Помнит зиму перед тем, как они надолго уедут на север. Помнит зиму, когда они с мамой возвращались из музыкалки домой на метро. Мия помнит. Это было замечательно – прижиматься к ее медвежье-меховому боку. Вот бы мама была такой всегда, теплой и огромной, в полкомнаты, с тяжелыми лапами в варежках, которые ее – Мию – ласково держат за руку, а их, чужих, могут и пришибить.
Вагон шатало, и Миина голова тихонько стукалась о поручень, три, четыре, пять. Мамы уже нет, но Мия снова сидела с ней в душном вагоне.
А тот, в черном, все смотрел. И как назло, люди заплывали в вагон и выплескивались на станциях, но никто не становился между ними в проходе. Заболела голова. Наверное, потому что от раздвижных дверей сквозило подземным холодом или потому что размотался белый ангоровый шарфик.
Он все смотрел. Мия наконец решилась и тоже посмотрела – в животе загудело, заныло, будто кто-то заскоблил когтями внутри кишок. Холод выстрелил в шею. Мия дернулась и схватилась за больное место. «Мия, что ты…» – голос мамы над головой.
«Мия, откуда?» – голос оборвался в многоголосом приливе толпы.
На белый шарфик, на дрожащие мамины руки капала темная венозная кровь. Темный от крови шарфик пах железом. Кровь катилась по маминым пальцам и пропитывала мягкий шубовый мех. А Мия смотрела через проход. Там, откуда он смотрел, его уже не было.
Вагон дернуло, Мия больно стукнулась виском о нагревшийся металл. Мамы рядом не было. В вагоне вообще никого не было. И желтые стены смотрели на нее с презрением, словно стыдили: ты уснула, ты вела себя неподобающе, ты позволила себе вспомнить то, что нужно было забыть. Ее станция – следующая. Мия сжала поручень и каждую секунду до станции считала. Считала, считала, пока не получилось то же гадкое – шестьдесят шесть.
* * *
С того дня Мия начала замечать. Вот кому-то стало плохо на эскалаторе. Незнакомые руки подхватили и нежно поволокли к скамейке под панно с революционеркой-матерью. Золотисто-алые буквы, золотисто-алый флаг, под флагом белолицые пионеры, под пионерами резной изгиб скамейки. На скамейке – человек без кровинки в лице. Вокруг суетились, бегали, звонили, а он лежал и смотрел на алое и золотое. И глаза вдруг закатились в блаженстве, а из носа потекла тонкая красная струйка. Кап-кап-кап. Поит мраморный алтарь.
Потом другое. Вроде совершенно незначительное. Вроде паранормально-значимое. Мальчик бежал по залу, бежал, хохоча так, что своды ему отзывались. Мальчик хохотал, а за ним бежали две пары рук, мужские и женские, тянулись и не могли ухватить – хоть за ручку, хоть за рюкзачок, хоть за локон кудрявых волос. Мальчик вскрикнул, высоко, как подстреленный, и упал. Едва не врезался носом прямо в мрамор. Руки подхватили его, голоса заутешали и запричитали одновременно. Разбил обе коленки. Разбил, как обидно, как заслуженно, будет хороший урок – «От бабы с дедой вздумал убегать». Шедший рядом скукожил лицо и всунул наушники. Никому неохота слушать детский плач. Только Мия заметила кровавые пятнышки на белом полу. Кровавые пятнышки на глазах уменьшались. Превратились в кровавые точки. И вот всосались целиком.
Каждый раз Мия оглядывалась. Шарила взглядом по платформе, выискивала в толпе. Где-то здесь должен быть черный. Тот, кто смотрит. И ждет. Тот, кто взглядом пускает кровь.
Утром, когда Мия, сонная, прислонялась спиной к колонне, она больше не видела, как падает, падает, падает серолицая тень. Она вцеплялась глазами в каждого в черном капюшоне.
Дома, в общежиточной норе, Мия ночами искала похожие крипипасты. «Вампиры в подземке». «Энергетический вампир выпил жизнь из моей бабушки». «Не разговаривайте с незнакомцами». Это напомнило ей байки про цыганский гипноз. Ничего путного. Ничего, что могло бы защитить. Ничего, чем она могла бы бороться.
Она уволилась из кофейни и целые дни оставалась дежурить на станции. Брала с собой еду – хотя чаще всего еда оставалась нетронутой, – брала термос