Нехороший дом - Александра Назарова
Из их спальни на меня поглядывает «Корабельная роща» Шишкина. Когда я была маленькой, я спала тут с бабушкой, и картина смотрела прямо на меня: роща, ручей, раскосившийся забор. Мне тогда казалось, что кто-то выглядывает из-за этих деревьев, что речка эта не просто так течет откуда-то из-за рамы. Эта картина была намного больше меня, она еле помещалась на стене и почти нависала над кроватью. Наверное, откуда-то из мультиков я взяла идею, что она может затянуть меня к себе.
Бабушка похрапывает. Деревья в роще тревожно гнутся под ветром. Я строго говорю картине: «Мне тут не до тебя». И усиленно хмурюсь, чтобы не бояться.
23:20
Дедушка не храпит.
Я встаю на пороге. Тихо. Я продолжаю стоять, прислушиваясь, надеясь услышать хоть что-то. Но слышу только собственное дыхание.
Страшно разбудить глухого дедушку и в ночи объяснять, что я делаю. Он будет кричать, а что ему сказать? Страшно не услышать дыхания и… что дальше? Ждать утра тут одной, сидя на полу, опираясь о кровать с телефоном в руках?
Почему-то я решила, что не могу позвонить маме. Мне дали единственную задачу, которую я должна выполнить. Наверное, я должна быть как мама – брать все обязательства на себя, не моргнув и не дрогнув.
Делаю несколько шагов к кровати. Бабушкин храп сошел на нет, и только груда под одеялом медленно двигается вверх-вниз. Если дедушка дышит, то так тихо, что этого не слышно и не видно. Глаза уже привыкли к темноте и различают очертания комнаты. Она кажется пустой, безликой, замершей, недышащей.
Я совсем одна. Мне не с кем разделить страх и сомнения.
В абсолютной тишине я наклоняюсь и обращаюсь в слух.
Еле-еле. Сопение.
* * *
00:00
Скрип
Я прошла по коридорам, комнатам и кухне. Закрыла снова раскрывшиеся дверцы шкафов в зале. Зал пустой и темный. Обездвиженный. Очень странно быть в тишине в этом доме, еще страннее – быть тут ответственной и за старшую.
На каждый праздник здесь был большой аш. Мы раздвигали стол, и я лезла под него, чтобы правильно поставить ножку. Делали из доски и двух табуреток скамью. Народу было так много, что приходилось открывать все окна от духоты, особенно на 9 Мая. Дедушка сидел в своей парадной военной форме во главе стола. Я не успевала присесть, такие правила: кто принимает гостей, тот за столом не сидит. Звенело все: телефон с поздравлениями дедушке, звонки в дверь (новоприбывшие), телевизор с парадом, гудки машин с улицы. Звенел воздух. Пока гости ели закуски, я встречала опоздавших, а мама варила суп-токмач (бульон с лапшой). Бульон обязательно мясной, но прозрачный (процеженный для гостей!), а лапшу бабушка делала сама. Я носила гостям первое и второе, а между переменами блюд мыла посуду. Тонкую праздничную посуду из серванта было важно не разбить. Мы делали фотографии на фоне ковра каждый год: дедушка в парадной форме и гости. Кровать была покрыта всеми видами пирогов: с яблоком, с курагой, гебэдия, сметанник.
Сейчас на этой кровати целыми днями лежит бабушка. Мы просим ее встать, чтобы накормить токмачом.
До такого праздника нужно еще дожить – пережить зиму и дожить до мая.
Дедушка тихо-тихо дышит, а я слушаю его с порога комнаты.
01:00
Дверца шкафа снова распахнулась (слышу). Решаю оставить так. В конце концов, это тоже похоже на дыхание: грудная клетка поднимается – дверца открывается, грудная клетка опускается – дверца закрывается. Кто я такая, чтобы мешать дому дышать? Он и так задыхается вместе со своей хозяйкой, путается в старом хламе так же, как старая слепая собака в своем детском пледе. Чем больше белых тканей[13] собрано в глубине сундука, тем больше дом разрушается. Кусочек за кусочком.
Я прячусь в маминой комнате и включаю ночник тихо. Начинаю читать мамину любимую книгу «Белые цветы – Ак чəчəклəр», чтобы отвлечься. Честно говоря, вообще не интересно. Я люблю книги про приключения, а не про любовь. В комнате зябко даже под одеялом, и на меня пялится листочек с цифрами. Сначала я думала писать результат проверки напротив каждой цифры, но не стала.
Дышит. Страшное слово. Я не буду такое писать.
Решаюсь на очередную вылазку в темный коридор, чтобы сменить книгу. Когда ходишь, хотя бы не слышно, как что-то скрипит в глубине стены. Я ступаю осторожно, чтобы никого не разбудить. Зачем – непонятно. Все же глухие.
Останавливаюсь под оленьими рогами напротив стеллажа. Названия книг почти не видно, но я знаю их наизусть. Рога в темноте выглядят как костлявые пальцы, которые тянутся что-то схватить. Я вижу тени – они опускаются мне на плечи. Я позволяю им плыть по стенам и стеллажам и тяну на себя нужную книгу. Идет тяжело – книгу перекосило от того, что на нее давит сборник истории КПСС. Прошлой весной я мыла стеллаж и ровно расставляла книги. И вот книги снова перепутаны, все друг на друге в три ряда, полки провисают под тяжестью лодочкой.
На меня опять смотрит «Корабельная роща» из-за угла. Я все детство разгадывала секрет этой картины: кто-то разломал этот забор и вышел за раму буквально на секундочку.
Художник запечатлел именно это мгновение – как фотоснимок. Смотришь на картину, и никого нет, но знаешь, чувствуешь: в ней нет одиночества. Словно ее обитатель может вернуться в любую минуту, и в нем нет ни доброты, ни дружелюбия. В последний год я ходила к бабушке с дедушкой так часто, что знаю их дом лучше, чем свой. Но только сейчас, ночью, меня окатило волной детских чувств и фантазий, полных недоверия и тревоги.
Я вспоминаю, как ненавидела эту картину в детстве. Как я могла забыть?
02:00
Я собиралась делать пометки раз в час, но не смогла удержаться: крадусь по темному коридору и стою на пороге. Слышно? Не слышно. Я просто хочу, чтобы поскорее наступило утро и пришла мама. Мама всегда знает, что делать. Она знает все выходы на врачей, она умеет ставить системы, она умеет биться во все стороны до тех пор, пока страшное не отступит. А что умею я?
Дыхание чаще, голова кругом. Начинаю перечислять.
Я умею: вызывать скорую на дом (в телефон диктую симптомы по списку), приходить в