Нехороший дом - Александра Назарова

Я пропускаю мимо ушей почти все, что она говорит, – тень от веранды до меня не достает, но мне отчего-то вдруг становится холодно. Закрываю глаза, со стороны слышу, как голос, не мой, как будто чужой, спрашивает:

– А почему прошлая хозяйка дом продала, не знаете?

Татьяна охотно отвечает, голос – мерный стук молоточков по вискам:

– Случилось у нее что-то, вся была бледная и страшная. Умер кто-то вроде. Сама Светлана Игоревна потом тоже скоро преставилась, царствие ей небесное. Я сначала, знаете, как переживала, мужа пилила, зачем ты нам дом с мертвецами купил, дура была, аж смешно вспомнить. Рыдала навзрыд, боялась страшно, что с ребенком что-то случится. А потом сын родился, и ничего, отпустило.

Я киваю, стараюсь дышать через ком в горле. Выходит, тети Светы тоже уже нет.

Татьяна продолжает говорить, и я быстро моргаю и делаю вид, что слушаю. Хотя, кажется, мое участие в разговоре вовсе не обязательно.

– Я думаю, это все моя мамка, запугала меня, дуру молодую, суевериями. До сих пор припоминает, что сына в доме с покойником родили. Он вообще парень хороший, только больно дурной, – говорит она доверительно и качает головой. – Ей-богу, сама б не рожала – думала бы, что подкинули. Вот школу окончил уже, а ни девушки, ни планов, ходит как неприкаянный. Я его спрашиваю: чего ждешь, второго пришествия?

Я вежливо киваю, еще несколько минут слушаю про ее мужа, его автосервис, их котов, солнце печет, и перед глазами возникают сиреневые точки, но я продолжаю кивать. Наконец Татьяна поднимается со ступенек, отряхивается и улыбается мне на прощание:

– Ой, кстати, вы тоже котика завели? Я видела, ходит тут, черный такой, прям зверь. Не мейн-кун, случайно?

Я качаю головой. Мысленно я уже на кухне, пью бутылку ледяной воды из холодильника.

Пирожки оказываются с малиной, сладкой и кислой, протертой от косточек. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ел что-то, во что вложили столько любви, и не выходит.

Дурацкий ком в горле, надо осторожнее пить холодное на жаре, только ангины мне не хватало.

* * *

Разбирать вещи покойников оказывается очень монотонной работой. Я погружаюсь в нее с головой, это даже похоже на медитацию. Протереть, сфотографировать, положить в коробку, подписать. Советская посуда, засохшие бусы из рябины, одинокий фарфоровый заяц с отбитым ухом.

В одном из шкафов, за ровными стопками постельного белья, я нахожу птичье гнездо. Из него торчит пух вперемежку с корой, а я стараюсь не думать о том, что ветки, из которых оно свито, подозрительно похожи на сухие стебли мяты.

Я осторожно закрываю дверцу, делаю вид, что ничего не заметил. Боковым зрением вижу какую-то тень, но я моргаю, и она исчезает.

По ночам я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок. Слежу за тем, как тень деревьев, похожая на длинные когти, прорезает белую полосу света фонаря, прислушиваюсь к мягким шагам лап на чердаке.

Я перебираю книги, по которым бабка учила нас читать, когда из «Питера Пэна» с расклеившейся обложкой выпадает лист бумаги. Хмурюсь, подбираю его и почти тут же роняю.

Детский рисунок, клубки цветных линий, не мой, я никогда не умел рисовать, на нем дом, у дома сад, в саду две фигуры. Одна маленькая, с синими запятыми вместо глаз, фиолетовая подпись сверху рассеивает сомнения – Мих рисовал себя.

Рядом фигура крупнее, рыжие волосы и зеленая одежда, судя по подписи – это я, только почему-то выгляжу как взрослый.

Только теперь я вспоминаю, что сегодня оделся в зеленое.

Рисунок падает на пол. Откуда-то со второго этажа слышится знакомый смех, разливается эхом. Руки леденеют, горло сжимает спазмом, и я несколько минут пытаюсь заставить себя пошевелиться.

Всю комнату наполняет запах мяты.

Когда я на деревянных ногах поднимаюсь наверх, то не нахожу никого.

* * *

Я заканчиваю разбирать вещи.

Я отправляю риелтору фотографии.

Я не могу заставить себя уехать уже третий день.

* * *

Мне душно в доме, пропитанном запахом мяты и привидениями. Отчего-то кажется, что стоит неверно повернуться, и из меня польется кровь, и дом впитает ее в доски, слижет без остатка, так что не останется мне даже меня.

Как в полусне я заставляю себя сложить в рюкзак хоть что-то.

На улице темнеет, уже почти десять вечера, последняя электричка до города.

Я спускаюсь по лестнице, но вдруг, сам не зная отчего, замираю.

Мне кажется, что меня зовут по имени.

– Мих? – окликаю я неуверенно, но почти сразу ругаю себя.

В ответ откуда-то слышится смех.

Я поднимаю голову и зову еще раз.

И еще.

И еще.

Пока горло не начинает саднить.

Ты же обещал, что придешь.

Ты обещал.

Конечно же, ничего не происходит.

Этот дом пуст и всегда был пуст, и здесь нет и не было никого, кроме меня и памяти мертвецов.

В ярости я сбегаю по лестнице, не глядя выбегаю из дома – зачем я здесь остался, нужно было давно уезжать, зачем зачем зачем.

Я задеваю кого-то, человеческая фигура на моем крыльце, кто-то вскрикивает, и мы вместе падаем по ступенькам.

Я больно ударяюсь головой о каменную плитку, и в глазах на секунду темнеет.

Следующее, что я вижу, – обеспокоенное лицо Татьяны. В нос ударяет резкий запах нашатыря.

– Ну слава тебе господи, очнулся. Так, сколько пальцев я показываю? – И тут же, куда-то себе за плечо, раздраженно: – Вот ты, Мишка, что за человек, чуть соседа не убил. Говорила тебе, завтра утром придешь, нет, надо сейчас.

Я игнорирую ее и приподнимаюсь на локтях. За спиной Татьяны кто-то стоит.

– Простите, пожалуйста, – говорит человек. – Не хотел вас напугать.

– Да уж, горе мое. – Татьяна вздыхает и бесцеремонно тянет меня за руку, помогая подняться. – Простите его, пожалуйста, Серафим, сын у меня дурак. Хоть бы руку человеку подал.

– Ерунда, я сам не смотрел, куда шел, – отмахиваюсь я.

Моргаю, и наконец мир возвращается в фокус.

Сыну Татьяны не больше двадцати. У него темные длинные волосы, он высокий, живой, и он совсем, совсем не похож на Миха.

Но почему-то я застываю, и меня пробирает холод.

Парень смеется и убирает прядь волос, упавшую на лицо.

– Прости, не хотел тебя напугать. Показалось, что ты звал меня, вот я