Нехороший дом - Александра Назарова

После, закрыв за ней дверь, я долго смотрю в одну точку, а потом трясу головой.

В конце концов, я могу задержаться на пару дней.

* * *

Под конец дня, измотанный попытками отмыть дом от накопившейся за три года пыли, я поднимаюсь на второй этаж. Спать в комнате покойной бабки не хочется.

Я открываю дверь в темную комнату и застываю.

Мне снова семь. Я ерзаю на кухонной лавке и прикидываю, как перекинуть Михе в тарелку мою котлету так, чтобы бабка не заметила. Мих точно так же тайком перекладывает мне овощи. Сегодня я не Серафим, сегодня я древний олень с семью рогами, на которых распускаются цветы яблони. Но волшебный олень не ест мясо, поэтому котлетой приходится жертвовать. Это ничего, мне нравится цветная капуста, я притворяюсь, будто бледные овощи в моей тарелке на самом деле магические грибы.

Мы растягиваем ужин, потому что не хотим ложиться спать. На втором этаже, под гулкой крышей и чердаком, нас ждут диван и скрипучая раскладушка, но мы все равно забьемся под одно одеяло. Мама Миха, тетя Света, опять на ночной смене в городе, поэтому он сегодня остается у нас, а значит, мы будем лежать в темноте и шепотом рассказывать друг другу истории.

Мы знаем, что, ко гда бабка выключит свет и начнет храпеть под бормотание радио, дом изменится. Мы знаем, что в углу, куда не дотягивается узкая полоска желтого фонарного света, каждую ночь стоит черный человек. Что ветки старых яблонь по ночам удлиняются и отращивают когти. Что на чердаке живет огромный черный кот, и от его мурчания стены по ночам дрожат. Что каждую полночь в сад приходит белая женщина и стоит под нашими окнами, и ее белое платье светится в темноте, и я зажмуриваюсь, чтобы не видеть белые отблески на стекле.

Я ничего не говорю бабке, потому что знаю, что по ночам ее зубы гораздо длиннее.

Знаю это все я, конечно, со слов Миха.

– Слышишь? Шуршит, – тихо шепчет мне Мих.

Я натягиваю одеяло до подбородка и вцепляюсь в его руку: – Это мыши. Спи давай.

Я знаю, в доме водятся мыши, потому что в каждом шкафу лежат связки мяты – бабка верит, что мыши не выносят ее запах. Каждый день, когда моя (наша) комната на втором этаже прогревается на солнце, по ней разносится запах трав.

– Не мыши. Твоя бабка врет, – шепчет Мих в ответ и трясет головой. Его глаза, синие-синие днем, сейчас кажутся черными. Он смотрит на большой шкаф в углу и не моргает. – Мята притягивает фей. Феи похожи на больших жуков и стрекоз, у них блестящие крылья, как у насекомых, и летом они ищут места для гнезд. Мята – их любимый запах.

Я морщусь. Феи Миха звучат по-девчачьи.

Прежде чем я открываю рот, Мих понижает голос:

– Они гнездятся рядом с людьми, потому что они постоянно голодны. Феи очень любят детей.

Я сжимаю его руку крепче.

Вздрагиваю.

В нагретой за день комнате по-прежнему стоит запах мяты, а Мих мертв уже почти шестнадцать лет.

Позже, лежа в кровати, я слежу за тем, как отсвет уличного фонаря отражается на потолке – свет, который мы в детстве принимали за призрака в саду.

В шкафу что-то начинает шуршать, и я зажмуриваюсь, прогоняя мысли об острых зубах маленьких насекомообразных существ.

* * *

Мне снится берег реки. Запах тины, панцири улиток в песке, крылья сонных стрекоз над водой переливаются радугой.

Мы с Михом играем здесь, когда удается сбежать из-под надзора взрослых. Потом нам влетит, конечно. Я верю, что в воде живут водяные, готовые любого утащить на дно, поэтому мы всегда ходим на реку только вдвоем. Бабку почему-то это все равно не устраивает.

Но Мих водяных не боится.

– Я знаю, что не утону, – беспечно смеется он, когда я со слезами на глазах прошу не ходить к воде одному.

Я каждый раз замирал, глядя в его глаза, синие-синие рядом с синей рекой и синим небом.

Никто не умеет смеяться так, как Мих.

– Откуда ты знаешь? – Я упрямо дергаю его за руку.

Мих опять смеется, заливая синим смехом синий берег:

– Просто знаю. Но если умру, ты меня обратно зови. Для тебя всегда вернусь.

Я просыпаюсь и смотрю в потолок. Сон яркий, не выходит из головы, и слова друга все еще ясно звучат в памяти.

* * *

Мих не утонул в реке.

Однажды утром он исчез, не пришел, словно не было его никогда. Весь день взрослые со всего поселка искали его, но нашли только под вечер, на окраине леса.

Я так никогда и не узнал, от чего он умер. Не помню, сказал ли мне кто-то вообще о его смерти. Я просто откуда-то знал, что мой друг больше не придет.

На следующий день мать приехала из города, они с бабкой долго кричали друг на друга на кухне. Я забрался под одеяло в своей комнате и думал, что одному под ним гораздо темнее.

* * *

На следующий день в жаркий, тягучий полдень я стою на берегу речки – воздух пахнет гарью, вода мутная, сам берег засыпан битым стеклом и пакетами из-под чипсов, стрекоз больше не видно.

Я долго вглядываюсь в течение, и в какой-то момент мне мерещится движение среди ила.

Но я трясу головой, и вода вновь становится просто водой.

* * *

Возвращаюсь в дом – через поселок и до окраины, Андреевка всего-то на три улицы, но за это время все равно успеваю задуматься настолько, что при виде человека у дома спотыкаюсь от неожиданности. У калитки, в тени от старой липы, стоит Татьяна, в руках тарелка, накрытая полотенцем. Я неловко улыбаюсь – из головы выпало ее вчерашнее обещание.

При виде меня ее лицо будто подсвечивается изнутри, глаза – теплая карамель и скорлупа каштана – ласково мне улыбаются.

– На речку ходили? Что ж вы без панамки-то! Жарко же, солнце печет, голову берегите.

Она продолжает причитать, пока я отпираю калитку, проходит со мной на участок и останавливается у крыльца. Мне неловко, я переступаю с ноги на ногу и пытаюсь подобрать слова для разговора, но Татьяна, кажется, этого не замечает, только улыбается все так же светло.

– А вы давно тут живете? – выдавливаю я из себя наконец какое-то подобие социально приемлемой речи.

– Ой давно, лет семнадцать уже как. – Татьяна кивает,