Нехороший дом - Александра Назарова

Я боюсь отходить с порога. Я сажусь на корточки, и мне кажется, что становится темнее и гуще вокруг.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как по полу ходят тени. Если я падаю в эту темноту, кишащую чем-то поглотившим эту квартиру, шуршащим по углам, бродящим по стенам, дышащим из щелей деревянных рам, если я не в силах бегать к свету и возвращаться сюда, то, может, и нужно остаться. Это всего на одну ночь. Как бабушка не боится быть здесь? Я слушаю темноту. Я не верю во всяких домашних жителей, кроме тех, кого могу уничтожить ядом. Особенно днем. Но этой ночью я вижу, что дом дышит, он преломляется, он наполняется, он оживает. В каком-то смысле он даже живее ночью, чем днем. Мне кажется, бабушка догадывается про них, они уважают ее, она заботится о доме, а они – о ее спокойном сне. Она Хозяйка, а я ребенок, который боялся картин, пока она читала сказки на ночь. Девочка, считающая вздохи.

Я думаю, они меня пощадят. Я думаю, они меня не специально пугают – кто же будет искать лекарства в аптеках, кормить супом с ложечки и бесконечно убираться, кроме меня. Я думаю, они должны быть благосклонны – я забочусь о людях, которые заботились о Доме эти тридцать лет.

Я не должна бояться, я тут единственный человек в своем уме, а взрослые не боятся. Ни болезни, ни темноты.

Слушаю: храп.

03:00

Я не могу уснуть от холода, укрываюсь поверх одеяла маминой старой дубленкой. Как хорошо, что эта комната – склад. Я стряхиваю с кровати черные крошки и ставлю будильник, чтобы проснуться к следующей проверке. Мой листок весь испещрен цифрами уже, а дедушка громко храпит. Мне кажется, что это хороший знак. Чтобы так глубоко дышать и так поднимать грудную клетку, нужно много сил.

Я ложусь – на кровати снова черные крошки. Они бегут.

Я не могу понять, как это вообще возможно. Здесь никто не спал уже двадцать лет. Мы потравили весь дом давным-давно, как только они появились.

Они бегут к моей руке, чуют кровь сквозь кожу и расстояние. Я свечу фонариком, а они даже не разбегаются от света, голодные твари. Я сжимаю одеяло в кулаках посильнее, чтобы не плакать.

Я не давлю их ничем, мне кажется, они тут же побегут по моей руке, чтобы впиться в кожу и тянуть кровь. Это отвратительно, мерзко и обидно. Спать здесь нельзя, но больше негде. И уйти нельзя. Так хочется все бросить, но бросать некуда и не на кого. Я стою с одеялом посреди коридора и не знаю, куда пошевелиться. Разобраться с дикими кровососами – еще один пункт к завтрашнему длинному списку дел.

Тяжесть опускается на плечи. Я забираюсь на кресло с ногами, кутаюсь в одеяло и прячу в нем мокрое лицо.

03:30

В стенах кто-то шуршит и шевелится. Комната тусклая, как будто солнце еще не встало, а полуночная тьма уже сошла. Раздается постукивание.

Я совершаю обход. В ванной капает вода, ветер тянет из оконных щелей так, что по полу ползет холод, и старый деревянный пол начинает скрипеть под ногами. Воздух кажется более плотным, чем обычно, то ли вибрирует, то ли плывет куда-то.

Стук раздается из кухни. Иду туда. Маленькая кухня залита светом. От плиты идет жар. На столе готовится все для токмач-супа: на доске лежат тонкие раскатанные пласты теста, наполовину уже порезанные в лапшу, и нож валяется тут же. Кастрюлька бульона уже вскипела – это она постукивала крышечкой. Я принялась дорезать лапшу. Кто не умеет тонко резать лапшу, тех замуж не возьмут.

В доме ни одного человеческого голоса, но раз варится суп – значит, ждут гостей. Я иду за сервизом из серванта, а когда возвращаюсь, лапша уже досушена. Я ставлю суп на огонь, накрываю на стол и сажусь ждать.

04:00

Я проснулась. Дедушка громко сопит. В утреннем свете кажется очевидным, что дышит он бодро и сильно, будто никаких сомнений в его здоровье и быть не могло. Я убираю листочек с записями, он теперь выглядит глупо и трусливо. Я начинаю приводить дом в порядок, поглядывая то на бабушку, то на дедушку. Наверное, после этой ночи я не буду бояться темноты – по крайней мере, дома.

* * *

Мама приехала утром. Нам предстояло много работы в тот день – с врачами, лекарствами и прочим. Нам предстояло много работы и потом, чем дальше за восемьдесят пять, тем больше: капельницы, еда через зонд, ночевки в больницах. И каждый раз – возвращение к прежнему порядку. Зимние ботинки носились еще много-много зим.

Не могу сказать, что я сильно изменилась, – никто не меняется за одну ночь. Никто и не умирает за одну ночь. По крайней мере, не в нашем доме. Не в том доме, где считают вздохи.

Но никогда я больше так сильно не боялась, даже когда все-таки пришло время искать одеяло и подушку, чтобы проводить в последний раз. Мне и всем, кого я знаю, всегда были странны эти разговоры старших о том, как, где, когда. Помните, как мы отмахивались и просили не говорить ерунды. А они в ответ заводили про «коплю на похороны» и рулоны текстиля. Это все до тех пор, пока не пришло время доставать их из сундука. В этот момент все ими оставленное кажется спасением, даже если ни разу не пригодится, а может, окажется поеденным молью и отправленным на свалку. Оставленное – это еще один последний несостоявшийся разговор, мостик к воспоминаниям, посыл любви и заботы, оставленный для тебя и с тобой навсегда. Не скажу, что я больше не боюсь умирания. Это страшно каждый раз. Но когда ты полон воспоминаний, а твой дом – поддержки, они протащат тебя сквозь страх дальше – к грусти, любви, состраданию.

Спустя пятнадцать лет я живу в стариковом доме одна. Я теперь знаю секрет, почему взрослые не боятся темноты. Дома и стены помогают: и днем, и ночью. Но сначала ты должен помочь этим стенам сам: убрать все разваливающееся, снять с покосившихся шкафов книги. Отдать на реставрацию гарнитур и картины, расчистить сундуки. Сделать перестановку и содрать обои, которые уже давно постепенно опадали лоскутами. Заново затереть швы на плитке, которую сорок