Нехороший дом - Александра Назарова

Я не могу отвести взгляд от его лица. Беру рюкзак из его рук.

– Нет. Нет, не уезжаю, – улыбаюсь я наконец. – Останусь еще ненадолго.

Его улыбка становится шире.

Глаза у него синие-синие.

Дедушке стало хуже. Я понимаю это, еще не переступив порога. Я приехала со школы, а мама уже тут. Убирает межсезонную стариковскую обувь на антресоль.

В маленькой прихожей нет места даже для одной пары, и обычно она вся завалена обувью. Когда входишь, ступить некуда от того, что пол покрывает обувь. Приходится ставить сумки прямо в лужицы снега, грязи и соли – или пытаться пройти, оставляя новые лужицы.

«Если придут врачи, не должно быть лишних вещей!»

Проще сказать, чем сделать. Каждые выходные я мою квартиру, а мама собирает, перекладывает, выносит все дырявое, сломанное, сгнившее: поеденные молью меховые шапки, пропитанные многолетним потом ватные одеяла, оставшиеся куски линолеума. Одновременно она сражается с бабушкой, которая кричит, что все это нужное, вам лишь бы выкинуть.

Я не знаю, сколько часов мы тратим на уборку неделя за неделей. Все равно эта огромная квартира кажется мне замком, состоящим из вещей, которые выпрыгивают на тебя со стеллажей, полочек, из сундуков и шкафов, расположившихся по стенам, не успевшим окутаться в ковры. Замком, пораженным плесенью старой посуды и пылью хрустальной люстры, которую я мою каждый год, и все равно она остается грязной (может быть, мыла я плохо и неумело?). А еще – проказой безумного количества книг. Эти книги перестали вмещаться в стеллажи и шкафы-витрины, захватили все пространство над шкафами, от чего они покосились, а дверцы теперь со скрипом распахиваются в любое время дня и ночи. Бабушка начала сдавать много лет назад, и сумасшедший полувековой бардак уже не подчиняется людям.

«Алсу! Очнись! Дай мне те, зимние, тоже».

Я медлю, не понимаю: зачем? Разве деду они больше не нужны?

«Зимние ботинки деда, тащи быстрее!» – кричит мама со стремянки.

Я передаю ей ботинки и, обогнув стремянку, оглядываю неестественно чистую прихожую.

В этом доме ничего не бывает чистым. Любое дело требует дополнительных усилий: чашку из шкафа я промываю каждый раз перед использованием; нужно помыть ванную перед тем, как принять душ, а свое полотенце, наоборот, спрятать, чтобы бабушка до него не добралась.

Безобувная прихожая без горки вещей на выброс и без пакетов на стирку, без вала пяти курток на одном крючке, которые заполняют собой прихожую и выдавливают тебя в коридор, задышала по-новому. В этом доме, который давно жил по своим законам и своим обычаям, эта новая прихожая была чужаком.

«Думаю, тебе придется здесь ночевать».

Меня научили не показывать страх и делать то, что нужно. Это не первая моя встреча с болезнью. Я молча смотрю, как мама разгребает для меня спальное место.

В прошлом это была мамина комната, а потом ее использовали как кладовку: старое (немецкое) кресло на одной ножке, швейная машинка (не зингер, но почти такая же крутая). На стене – старый ковер (бельгийский, шерстяной). Былая роскошь и ценность, которую теперь не продать даже за копейки. Он покрыт такой старой пылью, которая, честное слово, старше меня и пронизывает его насквозь от пола до потолка, от кончиков ворса и даже чуть раньше – до самых недр стен дома. И конечно же, ковер подпирала старая кровать, заваленная полотенцами и чистым постельным (его я принесла вчера, мы стираем у себя дома в машинке). Под слоем белья лежат старый дисковый телефон («Не выбрасывай! Вот сломаются твои кнопки!»), бабушкина шуба, поеденная молью, и мамина старая дубленка.

Проверяю: бумажка с номером маминого сотового и нашего домашнего все так же висит над домашним телефоном. Я не боюсь спать на этой кровати, хотя никто не ложился на нее уже лет двадцать. Тут много таких старых вещей. За мои 16 лет я привыкла к шатающимся табуреткам, на которые нельзя садиться, искрящим розеткам и к старым кроватям, которые скрипят и разъезжаются от одного взгляда. Главное, что здесь чисто и нет насекомых.

Я уже наблюдала внезапное появление желтеньких муравьев и такое же внезапное их исчезновение.

Потом были клопы. Мы двигали диваны, раскурочивали подушки и все заливали ядом раз в неделю. Их гнезда были отвратительными, клопы разбегались, кишели. Когда казалось, что мы уничтожили уже все, находилось новое гнездо, новый угол, который мы забыли, и все начиналось по новой – бегающие точки, которые ведут к гнезду.

Как хотелось остановиться. Не сегодня, не я, пожалуйста. Но я боролась и погромче орала: «Фу!», валила в гнездо вонючий спрей, пока не начинала задыхаться, посильнее давила тапком.

«Проверяй, дышит ли он».

Вот чего я боялась.

23:00

Ночь, и я одна.

Мама не сказала: «Звони, если что».

Мама вообще не сказала, что делать, «если что».

* * *

Я знаю, многие боятся этой ноябрьской тяжести и этого чувства, что вот-вот реальность заколышется, ты подцепишь ее, как шершавый книжный лист, а за ней – черная непроглядная бездна. Но я уже привыкла изо дня в день угадывать эту Бездну.

И я с удовольствием отпускаю мысли о норме и падаю с головой в бесконечные тревогу и страх.

Я раскладываю на кровати книжки по подготовке к ЕГЭ.

Я открываю новый лист в тетради и записываю:

00:00

01:00

02:00

03:00

04:00

05:00

В пять утра мама уже не спит, и можно будет ей позвонить и отчитаться.

Я знаю, это выглядит странно. Я знаю про подростковый бунт и про ожидания от людей моего возраста. Мне кажется, это про каких-то совсем других девочек. Про тех, кто никогда не отмечал прошедший час на листочке. Кто никогда не сбегал из школы к бабушке, потому что та неправильно положила трубку и до нее не дозвониться. Они не боятся ошибаться, потому что их ошибки не приходится срочно исправлять сбивающейся с ног, орущей от усталости матери, и переносить все дела на завтра, а там уже проблемы с прошлой недели и с позапрошлой, и так до конца жизни. Они не боятся говорить вслух, поэтому их слышнее и виднее, и с них списали эти правила про подростковый бунт и прочее. Но я считаю, что нас, исполнительных отличниц, больше, и мне не нравится, что отсутствие бунта делает нас какими-то неправильными.

Бабушку мы уложили спать, но я все равно иду выключать везде свет. Если