Плотоядный: Вожделение плоти - А.К. Хёртс

Рот Виктора ласкает мой. Он целует кожу между верхней губой и носом, лижет ее, отчего у меня бегут мурашки. Его язык не проникает мне в рот, видимо, потому что он боится, что я его укушу, но он лижет уголки моего рта, обводит форму губ. Он сосет мою нижнюю губу, лижет подбородок. Меня тошнит! Мои руки вцепились в спинку стула. Пальцы болят. Они слишком толстые для металлических колец, которые врезаются в кожу. Врезаются! Где скальпель? Пока он занят моим ртом, он не делает мне больно, но хочу ли я вообще оттягивать боль? Не приближает ли меня каждый чертов разрез к концу?

Виктор садится на мои бедра верхом, так что мы можем смотреть друг на друга. Он слишком близко, он перешел все границы, которые когда-либо существовали. Его теплое дыхание проникает мне в нос. Он не пахнет как монстр, которым является, и все же вызывает у меня рвотный рефлекс. Его рука лежит на моей шее, вдруг крепко сжимает ее. На нем все еще перчатки, вероятно, испачканные моей кровью. Он медленно усиливает давление.

- Как бы ты хотел умереть, Томми?

Ему достаточно чуть слышно шептать, потому что его рот рядом с моим ухом.

- Только не так! - вырывается у меня.

Давление уже неприятно. Я силен, мои мышцы развиты, в том числе на шее. Ему потребуется много сил, чтобы задушить меня. Вероятно, моя агония продлится вечность.

Виктор смеется и убирает руку с моей шеи.

- Поцелуй меня как следует, Томми. У тебя такие красивые, мужественные губы, твердые и упругие. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня так, будто я женщина, которую ты хочешь затащить в постель. Соблазни меня. Дай мне почувствовать твой язык.

- Я не могу!

Мой голос срывается. Одна только мысль вызывает отвращение, не потому, что он мужчина, а потому что это "он". Эта свинья убила столько людей. Он всадил нож в спину Кевину! Я не могу его целовать! Никогда!

Виктор неодобрительно цокает языком и театрально вздыхает.

- Ты уверен?

Я таращусь на него, не могу ни согласиться, ни отказаться.

- Если бы ты поцеловал меня по-настоящему страстно, я мог бы забыть про дальнейшие разрезы на мышцах твоего живота, - соблазняет он.

Я закрываю глаза, но он бьет меня по щеке, так что я снова их распахиваю.

- Ты не учишься, Томми.

Он печально качает головой и гладит мою покрасневшую щеку. На нем все еще эта чертова перчатка! Я готов взорваться!

- В конце концов ты всегда делаешь то, что я хочу, но если ты хочешь играть в эту игру, пожалуйста. После твоего пресса, который я сейчас обнажаю, на очереди твой глаз, - у него в руке снова скальпель, и он направляет его мне в лицо. От испуга я забываю дышать, задерживаю дыхание, пока не начинает кружиться голова. - Потом я посмотрю, какие еще части ты можешь отдать, а напоследок я скормлю тебе твоего сына.

Ян, снова и снова Ян.

- Оставь моего сына в покое, - выдавливаю я.

Я устал это говорить. Я больше не могу постоянно волноваться, что мой малыш уже здесь, представлять, как он его заманивает, как будет мучить. Нет! Я больше не могу! Пусть прекратит!

- Ты уже давно обещал мне сделать все, что я захочу, чтобы я его не трогал, и все же снова и снова отказываешься, хотя я даже не требую ничего, что тебя сильно обременило бы. Ты не должен перерезать кому-то горло, Томми, ты должен всего лишь поцеловать меня.

Я несколько раз глубоко вдыхаю и пытаюсь собрать последние остатки разума, подобрать крохи былой силы с пола и использовать их еще один раз. Я должен быть сильным! Ради сына!

- Развяжи меня, - требую я едва слышным голосом.

Мне кажется, прошли минуты, хотя наверняка всего секунды.

Виктор громко смеется. Он стягивает маску вниз, так что она висит на подбородке.

- Я делаю ошибку только один раз, Том, - объясняет он.

- Не полностью, - поправляюсь я. - Только голову и руки. Пожалуйста! Я могу поцеловать тебя так, как ты хочешь, только если смогу тебя при этом держать.

Виктор задумчиво смотрит на меня. Мне кажется, его взгляд пытается через мои глаза проникнуть в мою душу. Я быстро подавляю любую мысль о том, чтобы причинить ему боль, и пытаюсь казаться спокойным. Боль в области живота все еще есть, тупая, но постоянная, но я не могу сейчас с ней разбираться, не хочу представлять, что он сделал скальпелем.

Рука Виктора поднимается и ослабляет ремень на моем лбу, так что я снова могу двигать головой. Я жду, что он освободит и мои руки, но он этого не делает. Ублюдок торжествующе улыбается.

- Этого достаточно, - шепчет он мне в ухо и приближается к моему рту.

Линда

Как же это отвратительно! Сначала этот монстр привязал качка к какому-то странному устройству, теперь он сидит на нем верхом, и они целуются! Я не хочу на это смотреть и по-тихому отступаю вглубь своей камеры. Виктор настолько больной, что даже лучший врач мира не смог бы его исправить. Если полиция когда-нибудь его поймает - а это обязательно случится, я уверена - пусть они его сразу пристрелят, а не отправляют в какую-нибудь клинику, где он будет отдыхать. О, Боже! Я представляю, как Виктор в клинике нападает на санитаров и пациентов, кусает и ест их. Отвратительно! Меня передергивает, и я пытаюсь избавиться от этих картинок. Ужасно!

Лучше всего было бы, если бы качок как-то смог его победить и освободить нас всех. Тогда мы могли бы все вместе прикончить этого монстра. Фильм, который сейчас крутится у меня в голове, мне нравится гораздо больше. Виктор лежит на полу, все, кто сидит в камерах, свободны и бьют его и пинают, пока он не умрет.

Я снова смотрю на них двоих и вздыхаю. Судя по тому, как зафиксирована жертва, у нее нет шансов победить мясника. Даже пальцы привязаны, что я хорошо вижу отсюда. Что за мерзкое устройство? Как-то я даже рада, что я не на месте этого мужчины.

Сегодня еду снова давали нормально. Когда в один день ее вообще