Сеньорита - Мария Пашеку Фернандес

— Тебя, Бруно, я не хочу больше видеть с плеткой в РУке!

Барон созвал рабов на большую площадь фазенды и торжественно объявил им, что для них наступили новые времена:

— Ворота сензалы отныне не будут запираться! Вы больше не должны себя считать заключенными. В будущем вы станете работать без присмотра надсмотрщиков. Я больше не буду вас охранять и наказывать!

Над площадью воцарилась тишина, потом послышалось бормотание отдельных голосов, перешедшее под конец в во-сторженные крики. Барону пришлось приложить усилия, чтобы быть услышанным.

— Вы можете идти куда хотите, оставайтесь только в границах фазенды, чтобы вас не спутали с беглыми рабами. В свободные дни вы не должны работать и можете делать

все, что пожелаете. Кроме того, отньше я буду вам платить за вашу работу, и вы можете выкупить себя за цену, которую я за вас заплатил.

— Братья, это свобода! — раздался голос из рядов рабов, и снова разразилось неописуемое веселье. — Свобода, братья, свобода!

Пока рабы на площади перед господским домом празд-новали свою независимость, надсмотрщик Бруно держался в тени. Он был растерян происходящим. Он боялся потерять свою власть над рабами, которые будут ему, возможно, мстить за его зверства. Чтобы остудить общий восторг, он сообщил собравшимся, что Жустиньо и Фулженсио застрелены за побег, как паршивые собаки, — позднее выяснилось, что это была ложь.

Для донны Кандиды и Сеньориты тоже настали после недель страданий новые времена. Мать и дочь съездили с бароном в город Араруну, где у него были дела. Эта поездка была давнишним желанием Сеньориты. Она хотела навестить Аделаиде. Та, в свою очередь, была счастлива повидать свою бывшую госпожу, но в то же время ей было стыдно принимать Сеньориту в такой нищете. Она жила в бедном квартале, в крошечном домике, состоящем всего из двух скудно меблированных комнат. Ей было неприятно, что она даже не может предложить своей гостье конфет или печенья к чаю. С присущей ей скромностью Сеньорита помогла ей выйти из положения:

— Я пришла, чтобы повидать тебя и поговорить, Аделаиде, я сыта.

Молодые женщины могли о многом говорить, но главной темой стал ребенок, которого ждала Аделайде.

— Надеюсь, он не будет черным, — поведала свою печаль Аделайде и принялась плакать. — Только бы он не был черным...

— Что подумает твой ребенок в утробе, если ты уже сейчас указываешь ему, как он должен выглядеть? — выговаривала ей Сеньорита. — Он должен чувствовать твою любовь еще до того, как появится на свет.

— Так я и люблю его больше всего на свете! — Она смахнула слезы. — Больше всего я хочу, чтобы Сеньорита была его крестной матерью...

— С удовольствием, Аделайде, — согласилась Сеньорита.

Аделайде добавила:

—...А доктор Родолфо — крестным отцом!

— На вашем месте, доктор Родолфо, я бы не замедлил посетить Аделаиде... — тем самым хитрый Жусто давал понять своему господину, что Сеньорита в гостях у Аделайде. Не прошло и пяти минут, как Родолфо уже стоял на пороге дома Жозе и Аделайде.

— Родолфо! — Сеньорита поспешила ему навстречу с сияющей улыбкой.

Он прижал ее к своей груди и признался:

— Я пришел сказать тебе, что я тебя по-прежнему люблю. Мне сказали, что ты в городе.

Влюбленные не отрываясь смотрели друг на друга, и на лице Аделайде показалась улыбка. Ей было приятно видеть, что они любят друг друга так же, как она и Жозе.

— Пожалуйста, прости мою мать! — попросил Родолфо. — Она против нашей связи после всего того, что случилось с Рикардо на фазенде твоего отца. Но со временем она все забудет.

Сеньорита вздохнула. Сопротивление ее семьи связи с Родолфо было гораздо сильнее. Барон никогда не допустил бы, чтобы его дочь вышла замуж за одного из членов семьи доктора Фонтеса.

— А почему бы вам, Родолфо, не похитить Сеньориту, — предложила Аделайде, — как сделал со мной Черный Всадник? Если барон действительно стал овечкой, как все рассказывают, он даже не будет вас преследовать.

— Я об этом тоже думал, Аделайде, — согласился Родолфо.

Сеньорита была осторожнее.

— Это безумие, Родолфо, но мне тоже кажется, что другого выхода нет.

— Не говорите глупости, доктор Фонтес! Этот город существует только потому, что его основал мой отец!

Пока Родолфо и Сеньорита клялись друг другу в своей любви, их отцы сидели друг напротив друга словно боевые петухи: доктор Фонтес и барон вели в заведении Мануэла

Тейшейры жаркий спор о заслугах старого Феррейры. Коутиньо и Эвералдо насторожились. В воздухе пахло ссорой.

— Мой отец выкорчевывал эту землю и сделал ее плодородной, и это ясно! Так почему мы не должны с почтением относиться к его памяти?

— Я это не имел в виду, сеньор барон, я с почтением отношусь к памяти вашего отца, — защищался доктор Фонтес.

— Для вас позорно думать иначе! — горячился барон. — Вы были одним из первых, кто ел из его руки!

— Позвольте внести ясность, — возразил барону доктор Фонтес. — Я не ел из его руки, я предложил ему свои услуги в качестве адвоката.

— Ваши услуги как адвоката? — издевался барон. — Кем вы были, когда приехали сюда? Маленький никчемный крючкотвор!

Этого доктор Фонтес, который до сих пор старался оста-ваться спокойным и хладнокровным, уже не мог вынести.

— Хорошо, я вижу, вы не хотите успокаиваться. Что касается крючкотворства: половину своих угодьев ваш отец получил противозаконно, не знаю уж, за какие заслуги, интриги и подхалимаж при дворе.

— Вы, вы!.. — барон был вне себя от злости, но теперь доктору Фонтесу было все равно.

— А вторую половину своих владений он присвоил, нарушая границы... Я могу это засвидетельствовать, потому что я, маленький крючкотвор, как вы меня предпочитаете называть, должен был легализовать его подлые мошенничества!

— Вы лжец! Вы неблагодарный паразит, плюющий в тарелку, из которой ест всю свою жизнь!

Последнее замечание было для доктора Фонтеса смертельным оскорблением; ссора приближалась к своей кульминации. И тот, и другой были взбешены до крайности. Одно оскорбление рождало другое. В заведении стало тихо, все посетители как завороженные слушали спорщиков.

— Прошу вас, господа, перестаньте! — Мануэл Тейшейра, начавший волноваться, попытался остудить горячие головы.

— Я требую, чтобы вы по всей форме извинились за свои слова! — потребовал наконец доктор