Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Глава 1

Алексей Морозов

Ночной ветерок дышал едва и сумрак, мягко окутывал замерший уездный городишко.

Лунный свет дрожал на зеркальной глади речушки. Воды её лениво катились под горбатым мостиком, мимо теснящихся у берега домишек под ветхой дранкой. По стенам, испещренным трещинами и густо оплетенным диким хмелем, бежали блики, и лишь редкие окна, обращенные к воде, чернели в этой густой зелени.

Миновала полночь. Глухое время: лишь надрывный хор лягушек у затона да ленивый лай пса в тупике нарушали тишину. Но в одном узком окне на чердаке еще теплился слабый огонек, и оттуда же доносился неясный ропот голосов.

Внутри, под самыми стропилами, теснилась скудная обстановка: железная кровать, колченогий стол да пара табуретов. На столе чадила сальная свеча, чьего тусклого света едва хватало, чтобы разогнать тени по углам. Рядом стояла щербатая фаянсовая тарелка, на которой сиротливо лежало несколько сушеных корок черного хлеба и горсть крупной соли. У кровати приглядывая за дымящим самоваром, сидел мужчина лет сорока в сюртуке с оторванной пуговицей. Его волосы и борода были в полном беспорядке, а лицо испито горем. Он что-то негромко говорил юноше, лежащему в беспамятстве.

Голос его сохранивший еще интонации человека образованного, был надтреснут и хрипл: — Потерпи, Алеша, голубчик, еще немного. Сейчас отвар настоится, выпьешь и враз полегчает. Поправишься, право слово, поправишься.

Юноша на постели мысленно вздохнул: «Уж не в тридцатый ли раз он это заводит?» Однако, чувствуя искреннюю тревогу отца, он не посмел выказать досаду. Слегка повернув голову, он взглянул на это чужое, но ставшее вдруг близким лицо блестящее от пота и смятения. На душе стало тепло. Понимая, что снадобье поспеет не скоро, он медленно прикрыл глаза, вновь погружаясь в те невероятные мысли о том, что приключилось с ним в последние дни.

Ведь еще вчера он был молодым помощником столичного прокурора, чья карьера стремительно шла в гору. Но злой рок распорядился иначе: он очнулся в теле этого умирающего мальчишки. В тот краткий миг, когда дух юноши угасал, их сознания странным, непостижимым образом слились. Теперь он обладатель памяти и чувств недоросля, живущего в эпохе, которую он знал лишь по пыльным книгам.

Сон ли это чиновника Канцелярии, или бред умирающего барчука? Он запутался окончательно. Был ли он прежним собой или стал Алексеем Морозовым? Пожалуй, теперь это был совершенно новый человек.

История нелепая, но она была реальностью. Лишь позже пришла мысль: в той жизни он был сиротой, карьеристом без привязанностей. Какая разница, где выгрызать право на жизнь? К тому же, обменять свои тридцать лет на едва начатую юность сделка, пожалуй, выгодная.

«Выживает тот, кто умеет приспособиться», — сухо сказал он про себя. — «Значит, приспособимся».

Как только он принял новую участь, память прошлого хлынула приливом. Теперь он знал: его зовут Алексей, в семье просто Алёша, ему тринадцать лет, и он единственный сын Николая Морозова, бывшего столоначальника, а ныне разорившегося мелкопоместного дворянина.

Николай Морозов происходил из хорошей семьи, хоть и из обедневшей ветви. В молодости подавал надежды, окончил лицей с отличием. Был «кандидатом» и это звание давало право на чин при поступлении на службу, а таких государство ценило. Семья им гордилась.

Но фортуна капризна. С двадцати лет он пытался выслужиться, но в канцеляриях Петербурга связи значили больше таланта. Четыре раза его обходили при повышении. Потом один за другим ушли родители. Траур, долги, годы в судах за клочок земли. Когда он вернулся к делам, ему было уже за тридцать, время дерзких надежд безвозвратно миновало.

Что оставалось делать человеку, который умел только писать красивым почерком да цитировать латынь? Лучшие годы обратились в пыль, а жизнь превратилась в борьбу за кусок хлеба. Мяса в этом доме не видели даже по великим праздникам.

Прошлым летом матушку Алёши сразила чахотка. Чтобы оплатить врачей и заграничные микстуры, отец заложил последнее именное серебро и домишко. Ростовщики, видя отчаяние благородного, обобрали его до нитки. Морозов, оберегая дворянскую честь, не пошел просить к богатой родне. Сцепив зубы, он снял чердак на окраине и бросил последние гроши на лекарей.

Но болезнь не отступила. К осени супруга почила. Похоронив жену, Морозов обнаружил, что ему нечем платить даже за эту конуру. Отец и сын были вынуждены перебраться в пристройку к старой мельнице.

Разумеется, в речах утонченного Николая Павловича это называлось «уединением в сельском стиле». Тесно, сыро, зато подальше от любопытных глаз. Единственным доходом было мизерное пособие, которое ему выплачивали как бывшему чиновнику по болезни. Если жить впроголодь, можно было протянуть, но Алёша рос, и аппетит его рос вместе с ним. Чтобы не умереть с голоду, отец менял остатки книг на черствую муку, а сын ловил рыбу в запруде да собирал грибы.

Беда не приходит одна. Неделю назад Алёша, промышляя в лесу, наткнулся на гадюку. Когда его принесли охотники, парень был синий, дыхание едва слышно.

Что было дальше, Алёша не помнил. Очнулся он уже в этом мезонине. Хоть по углам и висела паутина, а воздух был тяжел, это было райским местом по сравнению с ледяной мельницей.

Разглядывая пятна плесени на потолке, Алёша услышал голос отца: — Готово, голубчик. Пей.

Отец бережно приподнял его. Глядя на человека, которого ему теперь предстояло называть родителем, юноша видел лишь крайнюю степень истощения: впалые щеки, желтизну кожи и свежие мозоли на руках. Старый сюртук был в пятнах дегтя, похоже старик подрабатывал на конюшнях скрывая лицо.

— Не знаю, как и благодарить дочку местного аптекаря, — прошептал отец, и глаза его заблестели. — Если бы не её милосердие, мы бы с тобой, Алешенька, уже на погосте свиделись…

Слезы капнули прямо на одеяло. Юноша почувствовал, как у самого защипало в носу. Он хотел сказать что-то ободряющее, но в горле стоял ком.

— Что ты? Болит? — испугался отец и поспешно поднес ложку к его губам. — Совсем я из ума выжил. Пей, тут липовый цвет и капля меда. Аптекарь сказал, силы вернет.

Закончив, отец уложил сына, вздохнув так, будто гору с плеч сбросил. Он устало опустился на табурет и низко склонился над столом.

Алёша заметил, как отец потянулся к тарелке с хлебными корками. Он взял пару сухариков, но, помедлив, вернул один назад.

Он долго держал этот крошечный кусочек в пальцах, затем прикрыв глаза положил в рот. Жевал он медленно, сосредоточенно, будто это был лучший заграничный трюфель.

Спустя время Николай Павлович открыл глаза и едва заметно покачивая головой нараспев произнес: — «Хлеб наш насущный, с солью крупной, серой. Словно калач из лучшей пекарни Филиппова…»

Алёша опешил. Он и представить не мог, что сухая корка может приносить