Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Глава 2

Мегера

Алексей не мог сомкнуть глаз. Пользуясь скудным предрассветным светом, он наблюдал за отцом, который так и заснул, прикорнув на краю стола, и на душе у него было неспокойно.

И не в хлебе насущном была причина этой тревоги, хоть нужда и глядела изо всех углов, он чувствовал, что такой отец скорее сам иссохнет, чем даст сыну умереть с голоду. И не о плохой судьбе сокрушался он: Алексей твердо верил, что стоит ему лишь встать на ноги и он сам станет хозяином своей доли. Где бы он ни оказался, он выгрызет себе место под солнцем.

Причина его бессонницы была иной и скажи он о ней кому его подняли бы на смех: он был потрясен тем, что у него, наконец, есть отец, которому он небезразличен. То ли души их так слились, то ли это была жажда копившаяся на самом дне его собственного сердца, но к этому человеку по всем меркам, полному неудачнику он не чувствовал ни капли отторжения. Разве что само слово «батюшка» пока еще непривычно горчило на языке.

Прошлая жизнь, прожитая в одиночестве, научила его, что трудом можно добыть статус и успех, деньги и продажных баб, но невозможно купить родительскую любовь. Эту самую бескорыстную, чистую и драгоценную вещь в мире он по несчастью никогда не знал.

И вот теперь небо даровало ему шанс. Для сироты не ведавшего домашнего тепла, это был самый дорогой подарок. Алексей решил открыть сердце и принять этого человека, каким бы он ни был.

Ночь прошла в путаных мыслях. Рассвет наступил незаметно, щебет мелких птах, искавших пропитание у окна разбудил Николая Павловича. Он протер глаза и взглянул на кровать и увидел, что сын смотрит на него и слабо улыбается.

Слезы брызнули из глаз отца. Он вскочил, бросился к постели, но споткнулся о табурет и едва не повалился на край кровати. Не обращая внимания на неловкость, он схватил руку сына и прерывисто зашептал: — Господь милостивый. Пресвятая Богородица услышала! Вырвали-таки тебя у смерти.

Алексей собрав последние силы сжал его ладонь и хрипло выдавил: — Не плачьте.

Хоть он и принял отца в душе, назвать его так вслух было неловко.

Николай Павлович захлебнувшись от счастья не заметил этой заминки. Он то плакал, то смеялся, обнимая сына. Алёше еще не оправившемуся от хвори было неловко и даже больно от этих порывов, но он терпел давая отцу излить всё, что накопилось.

Спустя время Николай Павлович будто устыдившись своей слабости, утер слезы и проговорил: — Всё по моей вине, Алёша. Раньше я только о чинах да об экзаменах грезил, из ума не выходил. В итоге и именье профукал и матушку твою в могилу свел.

При упоминании покойной жены он снова всхлипнул: — Она ведь, умирая наказывала мне: «Воспитай сына человеком». А я чуть и тебя не потерял. Видно зря я книги умные читал. Перед родителями неблагодарен, перед женой виноват, перед сыном преступен. И зачем я только топчу землю.

Алексей прошлой жизни закаленный столичными интригами, видел людей насквозь. Он понял: отец сейчас на краю пропасти, он сомневается в самом смысле своей жизни. Если сейчас не разрушить это отчаяние и не дать ему новую опору, он окончательно пойдет ко дну.

Хотелось сказать что-то вроде: «На всякий товар есть купец» или «Пока человек жив, ничего не потеряно», но для тринадцатилетнего подростка такие речи звучали бы слишком странно. Он лишь молча сжимал руку отца, стараясь передать ему свою уверенность.

Наконец Николай Павлович успокоился. Он горько усмехнулся: — Никогда в жизни так не плакалось.

Он ласково коснулся плеча сына, и взгляд его стал серьезным: — Десятки лет над книгами и только теперь понял: нет на свете существа бесполезнее, чем нищий дворянин. С сегодняшнего дня я найду какое-нибудь дело, чтобы прокормить тебя.

Алексей благодарно улыбнулся и подумав произнес: — Не невольте себя, батюшка. Вот я поправлюсь и сам что-нибудь придумаю. Мы не пропадем. Он натянуто улыбнулся: — Глядишь, вы еще и в чинах восстановитесь.

Николай Павлович замер, глядя на сына так будто видел его впервые. Он потрепал его по голове и весело рассмеялся: — Видно, правда говорят: беда уму учит. Повзрослел ты, Алешка, ох как повзрослел.

Алексей слегка отстранился от его руки, облизнул сухие губы и добавил: — Бросать дело всей жизни на полпути не жаль ли?

Отец был поражен. Еще бы прежний Алёша был тихим, неразговорчивым малым, а тут такие глубокие мысли. Впрочем, Николай Павлович, как человек образованный, тут же списал это на «духовное прозрение после болезни». Он возбужденно зашагал по комнате: — Видно, предки наши на небесах заступились! Открылся у тебя разум, не иначе как Божий промысел.

Алексей не стал спорить. Его вполне устраивало, что не нужно ничего объяснять.

Николай Павлович вдруг остановился и, глядя на сына с торжественностью человека, принявшего судьбоносное решение произнес: — Решено, Алёша. Больше я к книгам не прикоснусь. Служить не пойду.

Алексей округлил глаза: «Выходит, зря я распинался». Хотел было возразить, но отец властно махнул рукой: — Отдыхай и набирайся сил. Обо всём остальном я позабочусь.

Алексей смутно догадывался, что задумал старик и ему стало не по себе: — Батюшка.

Договорить он не успел в дверь неистово забарабанили.

Не дожидаясь ответа дверь распахнулась и на пороге возникла баба дородная, в помятой цветастой юбке, с лицом, не предвещавшим ничего доброго. Она уперла руки в бока, выставила палец, толстый как сарделька, и заголосила: — Ах вы, дармоеды! Ишь, расходились тут с утра пораньше, спасу нет! Топаете так, как черти в аду! Куда торопитесь, на тот свет что ли?

Алексей не очень понимал её деревенский говор,